— Нисколько, дорогой.
— Ну тогда ладно, — с облегчением вздохнул он, — тем более что Мэри, наверное, все-таки сделает, как я ее попрошу. Ее вообще-то всегда можно уговорить, только она уже по опыту знает, что бабушку лучше слушаться. Бабушка у меня очень хорошая, но она любит, чтоб ее слушались. Сегодня утром она меня похвалила за то, что я наконец-то сумел управиться с полной тарелкой овсянки. Она говорит, что еще сделает из меня человека. Только, мисс Энн, я хочу задать вам очень важный вопрос. И пожалуйста, ответьте на него по совести…
— Постараюсь, — пообещала Энн.
— Вам не кажется, что у меня мозги набекрень? — Поль впился в Энн напряженным взглядом, точно от ее ответа зависела вся его жизнь.
— Погоди, Поль, откуда ты это взял? Конечно, нет! — изумленно воскликнула Энн. — Кто тебе сказал такое?
— Мэри… вернее, я подслушал. Вчера вечером к ней пришла служанка миссис Слоун Вероника. Проходя через прихожую, я услышал, как Мэри разговаривает с Вероникой на кухне. Она сказала: «Этот наш Поль до того чудной — слов нет. Такое порой сказанет, как будто у него мозги набекрень». Я вчера никак не мог заснуть, все думал: неужели это правда? Бабушку я спросить не отважился, вот и решил обратиться к вам. Как я рад, что, по-вашему, у меня с мозгами все в порядке.
— Ну, конечно, Поль! Мэри — глупая невежественная девушка, и не слушай, что она там болтает.
— Вот хорошо, у меня просто камень с души свалился. Спасибо, мисс Энн. Очень мне не хотелось бы, чтобы мозги были набекрень. Мэри, наверное, думает так, потому что я иногда делюсь с ней своими мыслями.
— А вот этого делать не стоит, — сказала Энн, которая сама в детстве не раз страдала от того, что изливала душу неподходящим людям.
— Когда наступает вечер, мне приходят в голову разные мысли, и, если рядом никого больше нет, мне приходится делиться ими с Мэри. Но больше я этого делать не буду, а то опять скажет, что у меня мозги набекрень. Лучше уж стерплю и помолчу.
— А если станет совсем грустно, приходи в Грингейбл и делись своими мыслями со мной, — предложила Энн серьезным тоном, за который ее любили все дети: детям всегда очень хочется, чтобы взрослые принимали их всерьез.
— Хорошо, приду. Только лучше бы Дэви не было дома, а то он корчит мне страшные рожицы. Не то чтобы меня это очень расстраивало — я же понимаю, что он совсем маленький мальчик, а я уже большой, — но все-таки смотреть на его кривлянье не такое уж удовольствие. Дэви иной раз состроит такую рожу, что мне кажется, лицо его уже не расправится. Вот Дора меня любит, и я тоже ее люблю. Правда, я стал любить ее меньше с тех пор, как она сказала Минни Барри, что собирается, когда я вырасту, выйти за меня замуж. Наверное, я когда-нибудь женюсь, но, по-моему, об этом думать еще рано, правда, мисс Энн?.. Кстати, я тут услышал еще одну вещь, которая меня встревожила, — продолжал Поль. — На той неделе к нам пришла миссис Линд, и бабушка заставила меня показать ей портрет моей мамочки — тот, что папа прислал мне на день рождения. А мне очень не хотелось этого делать. Миссис Линд, может, и хорошая женщина, но как-то не располагает к тому, чтобы показывать ей портрет дорогого человека. Но я, конечно, послушался бабушку. Миссис Линд сказала, что мамочка очень хорошенькая, но видно, что из артисток и что она, наверное, была много моложе папы. А потом вдруг говорит: «Твой папа, верно, скоро опять женится. Как тебе понравится иметь вторую маму, Поль?» Меня как громом поразило, мисс Энн, но не стану же я этого показывать миссис Линд! Я посмотрел ей в глаза — вот так — и сказал: «Миссис Линд, папа очень удачно выбрал мне мою первую маму. Надеюсь, он и во второй раз не оплошает». Я на него полагаюсь, мисс Энн. Но все-таки хочется, чтобы, прежде чем жениться, он посоветовался со мной… А вон и Мэри идет звать нас к ужину. Пойду переговорю с ней насчет торта.
В результате переговоров Мэри нарезала несколько кусков торта и вдобавок поставила на стол банку с вареньем. Энн разливала чай, и они с Полем превесело поужинали в столовой с открытыми окнами, через которые в дом залетал теплый августовский ветерок. За ужином они несли такую веселую чепуху, что Мэри просто ушам не верила, а на следующий день доложила Веронике, что «училка такая же чудная, как и Поль». После ужина Поль повел Энн к себе в комнату показать портрет матери. На стенах комнаты играли блики опускающегося в море солнца и скользили тени росших у окна елок. С портрета, который висел на стене над кроватью, смотрело очаровательное девичье лицо с нежными материнскими глазами.
— Вот моя мамочка, — гордо и любовно сказал Поль. — Я попросил бабушку повесить портрет сюда, чтобы видеть ее сразу, как только утром открываю глаза. Теперь мне не страшно засыпать — я знаю, что мамочка рядом. Папа придумал мне чудесный подарок на День рождения. Правда, замечательно, когда папа, не спрашивая, знает, чего мне хочется?
— У тебя была очаровательная мама, Поль, и ты на нее немного похож. Только волосы и глаза у нее чуть темнее…
— У меня глаза такого же цвета, как у папы. А вот волосы у него уже почти седые. Ему ведь скоро пятьдесят лет. Это ужасно много. Но старый он только снаружи, а внутри он совсем молодой…
У себя дома, в Грингейбле, Энн пришлось вести разговор совсем иного рода и с совсем другим мальчиком. Дэви был сердит на нее, и когда она его раздела, резво нырнул под одеяло.
— Дэви, ты забыл помолиться на ночь!
— Вовсе не забыл! — с вызовом бросил Дэви. — Я больше вообще не буду молиться. И не буду стараться хорошо себя вести. Сколько я ни стараюсь, ты все равно любишь Поля Ирвинга больше, чем меня. Так пусть уж я лучше буду плохим — у меня хоть жизнь веселая будет.
— Неправда, что я люблю Поля больше, чем тебя, — серьезно сказала Энн. — Просто я вас люблю по-разному.
— А я хочу, чтобы ты любила нас одинаково, — надув губы, заявил Дэви.
— Так не бывает. Ты же не любишь Дору и меня одинаково.
Дэви задумался.
— Не-е-ет, — наконец признал он. — Дору я люблю потому, что она моя сестра. А тебя я люблю потому, что ты — это ты.
— Вот и я люблю Поля, потому что он Поль, а тебя — потому что ты Дэви.
