Разделяя этот оптимизм, президент Академии наук СССР М.В. Келдыш в то же время не забывал предупреждать советских ученых, конструкторов и технологов, что их соревнование с американскими коллегами будет иметь смысл только в том случае, если они сумеют решить целый ряд крупных народнохозяйственных проблем. К ним он отнес комплексную автоматизацию производства, контроль и управление на основе электронно-вычислительных машин, открытие и использование новых источников энергии и новых конструкционных материалов. К сожалению, средств на все не хватало. Их выделяли только тогда, когда удавалось доказать военную целесообразность того или иного проекта.
Советский режим, начав после смерти Сталина превращаться из жесткого тоталитарного в более мягкий авторитарный, оставался по сути своей командно-бюрократической, военно-мобилизационной системой. А она не может функционировать без постоянного приведения масс в действие, без сосредоточения всех сил и средств для достижения определенной цели. Сказалось и пока что неявное соперничество с китайскими коммунистами.
Вот почему на XXI съезде КПСС в начале 1959 г., сделав вывод не только о полной, но и окончательной победе социализма в СССР, было провозглашено начало развернутого строительства следующего, более высокого общественного строя, коммунизма.
— Практически должна быть решена историческая задача, — разъяснял Хрущев суть этого нового этапа, — догнать и перегнать развитые капиталистические страны по производству продуктов на душу населения{1453}.
Был обозначен и срок — 15 лет. Правда, находя его несколько растянутым, он объяснял делегатам, что «понадобится, вероятно, после выполнения 7-летнего плана еще лет 5, чтобы догнать и превзойти США по производству промышленной продукции»{1454}.
А на XXII съезде КПСС в октябре 1961 г. уже была принята новая, третья по счету, программа партии, провозглашавшая, что «построение коммунистического общества стало непосредственной практической задачей советского народа»{1455}. Решение задач этого строительства разбивалось на два последовательных этапа.
В ближайшее десятилетие (1961-1970 гг.) «Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма, превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капиталистического мира — США». В результате всем будет обеспечен материальный достаток, в основном будут удовлетворены потребности в благоустроенных жилищах, исчезнет тяжкий физический труд и СССР станет страной самого короткого рабочего дня{1456}.
В итоге второго десятилетия (1971-1980 гг.) будет создана материально-техническая база коммунизма, обеспечивающая изобилие материальных и культурных благ для всего населения, и советское общество вплотную подойдет к осуществлению принципа распределения по потребностям. «Таким образом, в СССР будет построено в основном коммунистическое общество»{1457}.
С точки зрения доктринерской, в этих решениях не было ничего нового. Фактически Хрущев возвращал страну во времена Сталина, который на XVIII и XIX съездах ставил такую задачу как главную. И сроки ее решения намечались им схожие. Правда, теперь в основу расчетов легла формальная экстраполяция достаточно высокой динамики развития экономики страны к моменту принятия программы, помноженная на уверенность, что темпы этого развития будут по-прежнему высокими.
Верили ли составители этой программы в ее реальность? Судя по всему, Хрущев — да. Для него превосходство социалистических институтов над капиталистическими было бесспорным. Он искренне верил, что плановое хозяйство эффективнее рыночного и по восприимчивости к прогрессу, и по социальной направленности, и по темпам. Можно согласиться с предположениями некоторых историков, что прорыв в коммунистическое будущее соответствовал и личным амбициям первого секретаря ЦК КПС. Это как бы ставило его вровень с великими предшественниками: организатором социалистической революции Лениным и строителем социализма Сталиным{1458}.
Курс на коммунизм можно рассматривать и как попытку ухода высшей власти, в то время олицетворяемой Хрущевым, от решения реальных проблем развития. Сельское хозяйство явно утрачивало свою динамику. Снижались темпы реконструкции промышленности. Накапливалась социальная напряженность. Так называемые «нездоровые настроения» были отнюдь не единичным явлением.
Партийные пропагандисты в своих отчетах вынуждены были признавать, что «отдельные» колхозники, например, в Кромском районе Орловской области, в беседах с ними утверждают, что они «производя молоко и мясо, сами этих продуктов не едят, мало получают денег на трудодни, а вот рабочие деньги получают и хорошо питаются». Нужда и элементарная бытовая неустроенность на фоне безудержной пропаганды скорых коммунистических благ вызывали все большее раздражение.
— Какой же мы строим коммунизм, когда живем вместе со скотом в землянках? — прямо заявляла одна звеньевая в колхозе «Путь Ленина».
По мнению колхозников, происходит это потому, что на них меньше обращается внимания, чем на рабочих{1459}.
Но и в городах повседневная жизнь отравлялась постоянным и чуть ли не всеобщим дефицитом и очередями, транспортными и другими неурядицами. «Чем дальше, тем все больше выявляется неизбывно трагический характер нашего развития в темпе непрерывного убыстрения, напряжения и отчуждения действительности от слов о ней», — делился поэт А.Т. Твардовский со своей рабочей тетрадью 21 июня 1961 г. впечатлениями о пребывании в качестве депутата Верховного Совета СССР в Ярославле. «Пустые магазины и рынки, уныние на женских (да и на мужских) лицах. Два сорта рыбных консервов. Безрыбная Волга». Приехал он туда накануне снятия первого секретаря обкома и председателя облисполкома. «Сняли их, в сущности, за то (с этим согласился стоящий несколько в стороне пред. СНХ Фетисов), что они выполнили вреднейший приказ сверху, выполнили автоматически, как положено, выполнили против своей совести и сознания… и, не выполнив который, они были бы сняты тогда же»{1460}.
В такой ситуации бросок к светлому будущему — проверенный способ перевернуть страницу, начать все снова, с «чистого листа». Подобный опыт уже был 30 лет тому назад. Сталин, не в силах справиться с тяготившими его проблемами нэпа, отбросил его и бросил страну на штурм зияющих высот социализма, навстречу новым, еще не пережитым проблемам. Тем более, что для Хрущева и многих его современников тот социализм, с которым им пришлось иметь дело, изначально был обременен буржуазным наследием, «родимыми пятнами капитализма». Не в них ли причина всех существующих трудностей, несправедливости, разочарования? Столкновение коммунистического идеала с действительностью будило у его носителей стремление поскорее переделать ее. Если это так и было, а социолог Л. Ионин считает это даже самым главным мотивом{1461}, то можно согласиться и с тем, что курс на коммунизм по своей природе был попыткой контрреформы, начатой в ответ на появление новых общественных тенденций, угрожавших основам социализма{1462}.
У ориентации на скорое наступление коммунизма были и другие импульсы. В ней могла проявиться реакция правящих кругов на новые социальные тенденции, потенциально угрожающие их всевластию. С ростом образованности населения (вместе с его усиливающейся производственно-функциональной, культурной и имущественной дифференциацией) набирал обороты процесс превращения прежних статистических группировок в социальные общности. А для верховной власти даже складывание класса аппаратчиков не только противоречит доктрине социалистической демократии и традициям борьбы с бюрократизмом, но и представляет угрозу ее прерогативам. Хрущев, замечает в связи с этим О.Л. Лейбович, — «слишком человек раннего социализма, чтобы примириться с новым социальным образованием»{1463}. Ведь даже его преемники, в реальной политике всегда учитывавшие интересы этого класса, тем не менее признавать его существование не решились. Так что курс на коммунизм можно толковать и как стремление власти растворить отдельные интересы в едином, преодолеть растущую обособленность социальных групп, сплотив все население вокруг великой цели.
В коммунизме как лозунге видели свой определенный интерес и сами эти социальные группы, как это не выглядит парадоксально на первый взгляд. Для бюрократов он являлся дополнительным оправданием для расправ с непослушными гражданами, стремящимися ускользнуть от экономического (теневики, тунеядцы) и идеологического (некоторые представители художественной интеллигенции, стиляги) контроля. Для поэтов-шестидесятников он выступал альтернативой будничному быту, господству рутины и был своего рода щитом в их своеобразной оппозиции новому классу. Апеллируя к коммунизму, Е.А. Евтушенко обличал тогдашнюю повседневность с ее устоявшейся иерархией, не опасаясь особенно репрессий против себя. Для него лично это был аттестат на лояльность. Для осознавших свои интересы рабочих коммунизм служил оправданием их эгалитарных требований: закрытия магазинов для начальства, передачи казенных дач детским дошкольным учреждениям. Но такая ориентация на коммунизм скорее разъединяла, нежели сплачивала, ее мобилизующий эффект оказался крайне мал.
