6 сентября Чжоу Эньлай заявил, что «никакая военная провокация США ни в коем случае не запугает китайский народ», а лишь «укрепит его решимость еще упорнее бороться до конца против американских агрессоров»{1375}. В своем послании Эйзенхауэру от 7 сентября Хрущев предупредил, что нападение на КНР означает нападение на Советский Союз{1376}. Для согласования этого послания с китайцами в Пекин инкогнито (то есть без объявления об этом в СМИ) летал министр иностранных дел А.А. Громыко. Общая тональность заявлений Мао Цзэдуна была такова, что уступок американцам делать не следует и надо действовать по принципу «острие против острия».
Правда, он признавал, что «США могут пойти на авантюру» и развязать войну против КНР:
— Китай должен считаться и считается с такою возможностью. Но капитулировать он не намерен! Если США и применят даже ядерное оружие, китайские армии станут отступать в глубь страны. И Советскому Союзу нет надобности давать американцам отпор на этой стадии. Лишь затем, когда американские армии окажутся в центральной части Китая, СССР сможет накрыть их всеми своими средствами{1377}.
Из рассуждений Мао можно было сделать вывод, что он и не ставит задачу освободить прибрежные острова от гоминдановцев, а хочет лишь продемонстрировать, что не забыл о них и освободит, когда пожелает.
— Если американцы нанесут ядерный удар, мы отойдем снова в пещеры Яньаня и будем продолжать борьбу, которая в конечном счете закончится поражением империализма и победой социализма. А так как вся суша окажется зараженной радиоактивными осадками, столицу нового мира придется строить в центре Тихого океана, насыпав там большой остров.
— Что это за фантазия? — тихо спросил пораженный Громыко своего переводчика М.С. Капицу.
И услышал в ответ:
— Это — Мао Цзэдун в своей стихии. Не надо воспринимать подобное всерьез{1378}.
Громыко был крайне удивлен не только «оригинальностью», но и «легкостью», с какой рисовалась будущая третья мировая война. И в соответствующей форме дал понять, что изложенный сценарий не может встретить положительного отношения у советского руководства.
— Я могу это сказать определенно{1379}.
Однако Мао вовсе не шутил. Как стало известно уже после его смерти, им всерьез допускалась возможность развязывания новой мировой войны. Своему личному врачу он доверительно говорил:
— Чан Кайши хочет, чтобы США применили ядерную бомбу против нас. Пусть применяют. Посмотрим, что тогда скажет Хрущев{1380}.
Всем этим заявлениям предшествовало расширенное заседание Политбюро ЦК КПК, на котором было решено призвать китайский народ уже в этом году удвоить выплавку стали. По всей стране, во всех провинциях и уездах начали воздвигать тысячи чугуноплавильных и железоделательных печей кустарного типа. «Большой скачок» сопровождался критикой советского опыта. Был выдвинут лозунг «Несколько лет упорного труда — 10 000 лет счастья!» И Мао Цзэдун, и Лю Шаоци, и Дэн Сяопин верили тогда, что за какие-нибудь три года смогут превратить свою страну в коммунистическое общество. Некоторые китайские руководители не без злорадства говорили:
— СССР топчется на месте, а мы вырываемся вперед и придем к коммунизму раньше{1381}.
Тогда же стали критиковать советских специалистов, работавших в КНР, за «консерватизм, техническую отсталость и ретроградство». Критика эта не носила массового характера и не отличалась жесткостью. Порой это была и не критика, а недопонимание вследствие языкового барьера. Но информация о том, что «китайцы придираются», в Москву шла.
Весной 1959 г., после восстания в Тибете и бегстве далай-ламы в Индию, серьезно ухудшились отношения КНР с этой страной. Мао стал всячески поносить Неру. По его словам, это был «двурушник», «наполовину человек — наполовину черт, наполовину джентльмен — наполовину хулиган»{1382}. 28 августа 1959 г. дело дошло до вооруженного столкновения на границе в Гималаях. Хрущев кипятился, его возмущал этот конфликт{1383}.
Из Москвы в Пекин было направлено письмо с выражением «озабоченности». А чтобы «дать мировому общественному мнению правильное представление» о советской позиции и содействовать мирному урегулированию возникшего конфликта, опубликовано заявление ТАСС с выражением озабоченности по поводу инцидента и выражением уверенности в том, что правительства КНР и Индии «не допустят, чтобы на этом инциденте грели руки те силы, которые хотят не смягчения международной обстановки, а ее обострения», и что оба эти правительства «урегулируют возникшее недоразумение». Заявление это не удовлетворило ни одну из сторон. Индийцы нашли, что СССР не хочет нажать на своего союзника. Китайцы же обиделись. По их мнению, это заявление «показало всему миру неодинаковые позиции Китая и Советского Союза, чему буквально радуются и ликуют индийская буржуазия и англо-американский империализм». Они расценили этот шаг Москвы как политику «приспособленчества и уступок», которая может лишь способствовать «неистовству Неру»{1384}. Поэтому в советском руководстве решили использовать поездку партийно-правительственной делегации на празднование 10-летия КНР для того, чтобы обсудить все эти вопросы.
Хрущев прилетел в Пекин 30 сентября. Его встречали председатель ЦК КПК Мао Цзэдун и с недавних пор председатель КНР Лю Шаоци. В отличие от того, что было пять лет назад, не было объятий и лобзаний, которые считались непременным атрибутом коммунистического братства, но как мерзость воспринимались китайцами{1385}. Уже на аэродроме Хрущев заявил:
— Поездка в США и состоявшиеся там беседы были полезными. Они бесспорно должны привести к улучшению отношений между нашими странами и ослаблению международной напряженности. Надо все сделать для того, чтобы действительно расчистить атмосферу и создать условия для дружбы между народами{1386}.
И в тот же день, на торжественном приеме в честь 10-летия КНР он снова обращал внимание своих хозяев на следующее:
— Когда я беседовал с президентом Эйзенхауэром, то у меня сложилось впечатление, что президент США, а его немало людей поддерживают, понимает необходимость смягчения международной напряженности.
А следующие его слова, произнесенные в контексте единства и могущества социалистического лагеря, имеющего такого союзника как национально-освободительное движение, можно было рассматривать и как своего рода полемику с воинственными призывами китайцев:
— Это, конечно, вовсе не значит, что если мы так сильны, то должны силой попробовать устойчивость капиталистической системы. Это было бы неправильно. Народы не поняли бы и никогда не поддержали тех, кто вздумал бы действовать таким образом{1387}.
Утром 1 октября, перед военным парадом и демонстрацией, имела место «сердечная беседа» Хрущева и Мао Цзэдуна{1388}. Она состоялась в резиденции последнего в Чжуннаньхае. Хрущев говорил о важности дружбы и сотрудничества между СССР и КНР, подчеркнув ответственность двух держав за обеспечение мира и предотвращение опасности ядерного столкновения. Мао согласился с наличием такой опасности и заметил:
— Именно поэтому Китаю нужно иметь ядерное оружие, но у нас его нет.
— СССР его имеет и готов защищать Китай как самого себя, — ответил Хрущев.
— Китай — великая суверенная страна, и ему самому надо обладать ядерными средствами, чтобы защитить себя в случае войны, — стоял на своем Мао. — Если СССР не склонен поделиться ядерным оружием, то пусть поможет технологией.
— Но производство ядерной бомбы обойдется вам чрезвычайно дорого и займет много времени, — продолжал разубеждать его советский лидер.
— Что ж, справимся собственными силами с американским бумажным тигром, — самоуверенно среагировал Мао.
Далее зашел разговор о культе личности Сталина. Мао высказал мнение, что решение XX съезда КПСС по этому вопросу вряд ли было обосновано в полной мере:
— Вы вправе решать ваши внутренние проблемы, но Сталин был вождем мирового революционного движения, в том числе — китайского. Такие проблемы следует решать не в одностороннем порядке, а совместно.
Хрущев оправдывался и при этом все более горячился. Мао же продолжал гнуть свою линию:
— Осуждение Сталина было поспешным и субъективным. Оно крайне осложнило обстановку в мировом коммунистическом движении и крайне затруднило отношения между нашими двумя партиями{1389}.
2 октября состоялось еще одна беседа{1390}. Хрущев информировал о своей поездке в США и встречах с Эйзенхауэром. Он подчеркнул, что среди американских политических деятелей ширятся настроения в пользу мирного урегулирования нерешенных спорных вопросов и что в настоящее время создаются вполне реальные возможности для дальнейших решительных шагов по пути укрепления мира. При этом он обратил внимание на необходимость избегать всего того, что может быть использовано реакционерами для того, чтобы снова вогнать мир в колею «холодной войны»{1391}.
