сейчас отец Акинфий всех причащает…
— Отлично, хорунжий. Как причастие закончится, раздайте патроны — и с Богом… — полковник Шолт-Норт выглянул из штабной палатки и удовлетворенно кивнул. Все занимались своим делом. Потаенный воинский лагерь, надежно укрытый от чужих взоров в глухих чащобах Зауралья, за последнее время разросся, превратившись в нешуточную угрозу ордынцам. А ведь ещё несколько месяцев назад их было всего ничего: сильно поредевший гарнизон Крепости, спасшийся по секретному тоннелю, да и то — половина раненых… Зато теперь — без малого полк, даже артиллерия своя имеется: четыре горных орудия, отбитых в лихом ночном налёте на неприятеля. К ним бы ещё боеприпасов поболе…
— Нервничаете, Пал Евграфыч? — полковник хорошо знал манеру хорунжего подкручивать в волнении седеющие усы.
— Да уж больно непривычно оно! — хорунжий коротко глянул вверх, на полыхающее небо.
— Это хорошо, — усмехнулся Шолт-Норт. — Будем надеяться, что ордынские часовые пялятся на это безобразие, а не по сторонам стригут, как положено. А вот казачкам скажи, пусть не зевают.
— Мои хлопцы не подведут, осподин полковник! — хорунжий приосанился. — Разрешите идти?
— Ступайте.
Может, это и впрямь конец света, подумал Шолт-Норт; но как бы там ни было, ордынцев мы сегодня крепко вздуем, ох, крепко…
***
«Немезис» шла над Атлантикой на высоте полутора миль. Воды океана переливались всеми оттенками нефрита. Матросы и офицеры находились на своих местах согласно боевому расписанию: вахтенный объявил тревогу, едва завидев странные огни. Командор Роберт Мак Дули оторвался от окуляров телескопической системы.
— Кларк, взгляните-ка на это. Вы не находите ничего странного?
— Горизонт чист, сэр… — офицер помедлил. — Если не считать этих, гм… Атмосферных явлений…
— Не ищите детали, попробуйте охватить всю картину целиком, — подсказал Мак Дули.
— Сэр… Мне только кажется, или…
— Он стал ближе, не так ли?
— Но… Этого просто не может быть!
— И тем не менее, — пожал плечами командор. — Впрочем, возможно, это всего лишь какой-то оптический эффект…
Спустя полчаса стало ясно, что сэр Роберт не ошибался. С каждой пройденной милей линия горизонта приближалась. Офицеры нервно переглядывались, лишь Мак Дули оставался невозмутим. Когда до роковой черты осталось полсотни кабельтовых, он коротко приказал:
— Волынщиков на мостик!
Под заунывный напев волынок «Немезис» перевалила линию горизонта. У людей вырвался невольный вздох — но поначалу никто не понял, что именно он видит: слишком велики были масштабы происходящего. За горизонтом тоже был океан — но его поверхность находилась под углом к той, над которой они пролетали; обе плоскости разделяла тёмная трещина — идеально ровная, немыслимых глубин… И она прямо на глазах расширялась.
***
Огюст Легри ковылял по мосту. Стальной гигант, соединявший Манхеттен с побережьем, по праву мог бы считаться если не одним из чудес света, то, по крайней мере, великолепным образчиком инженерной мысли; но француза сейчас меньше всего заботили архитектурные особенности Нового Йорка. Панический, животный ужас, выгнавший его из палаты госпиталя, никак не желал отпускать; адские письмена, заполонившие небосвод, лишали последних крох самообладания и здравого смысла. Легри вёл себя, словно обезумевший зверь в пламени лесного пожара — с тою лишь разницей, что животные всё-таки точно знают, в какую сторону им следует бежать… Прооперированное бедро наливалось пульсирующей болью, и она с каждой минутой становилась всё сильнее. Конечно, он пытался беречь поврежденную ногу, опираясь на костыль, но непрестанное движение разбередило начавшую заживать рану.
Наконец, силы оставили француза. Он остановился, привалившись к опоре, и затравленно огляделся по сторонам. Вокруг было светло, словно днем — вот только всё приобрело этот гнусный, отвратительный зелёный оттенок, будто в кошмарном сне… Небо и вода переливались, как драгоценные камни, а с горизонтом творилось что-то неладное. Во-первых, он вдруг стал гораздо ближе, чем положено; а во-вторых — раздвоился. Тонкая, еле заметная поначалу линия отделилась от него и с обманчивой неспешностью двинулась к берегу, увеличиваясь, набухая, темнея прямо на глазах… Это же волна, понял Легри; чертова приливная волна — наподобие той, что хлынула на старые доки в устье Темзы, только во много, много раз больше…
— Ну вот и всё! Конец! Нет уж, я сам… — вспотевшей рукой он нащупал в кармане револьвер, вытащил его, взвёл курок, приставил прыгающее дуло к виску и, зажмурившись, нажал на спуск.
Сухо щелкнула осечка. Несколько секунд француз пребывал в неподвижности, затем открыл глаза, заворожено уставившись на приближающуюся волну — а та всё не могла достигнуть берега, росла выше и выше, покуда не стало казаться, что сама Атлантика встаёт вертикально, ополчившись на земную твердь… Стальной настил гудел и вибрировал. Хрипло расхохотавшись, Легри отшвырнул оружие и вышел на середину моста.
— Цезарь! — завопил он во всю силу лёгких, пытаясь перекричать нарастающий рёв. — Идущие на смерть приветствуют тебя!!!
Миллиарды тонн воды обрушились на восточное побережье — и большая часть Нового Йорка в считанные секунды была смыта с лика земли.
Эпилог. Небо в алмазах
«…Я долго думала, стоит ли мне вести этот дневник. Несколько раз бросала, жгла исписанные скверными, быстро выцветающими чернилами листы в печке (а бумага, даже самая грубая, теперь стоит приличных денег) — и всё же вновь и вновь возвращалась к нему. Наверное, таково свойство души человеческой: нам необходимо доверить кому-нибудь наши тайны, и эта тетрадь ничуть не хуже местного исповедника. По крайней мере, мне не придется никого убеждать. Я пишу по-славянски; этот язык, по-моему, знаем лишь мы с Потапом — и ни я, ни он до сих пор не встречали бывших соотечественников. Я, Маленькая Ласка Светлова, или же Лэсси Светлоу, как меня теперь называют, ныне гражданка Глории. Это слово в переводе означает «Славная». Уже не упомнить, кто именно впервые назвал так наш маленький мир; но имя прижилось, и мы теперь глориане. Будь моя воля, планетку нарекли бы «Беспокойная» — это прекрасно отражает всю ту неразбериху, что творилась здесь после Судного Дня, да и вообще… Если смотреть правде в глаза, мы — беспокойный народец. По меньшей мере две трети населения — это бывшие каторжане; впрочем, не стоит забывать, что законы Альбиона отправляли на каторгу за такую мелочь, как украденный кусок хлеба… Всё-таки здорово, что Империя перестала существовать. Наши теперешние законы гораздо справедливее и чем-то напоминают кодекс моей далекой (и, увы, недостижимой теперь) родины, а их суровость… Ну что ж, там, где мужчины, а зачастую и женщины постоянно носят с собой оружие, не может быть иначе. Глория перестала быть частью огромного континента, известного как Земля Чудовищ — но сами ящеры никуда не делись, нам приходится делить с ними нашу
