стража патрулировала у подъезда к зданию в темное утро суда над Сионой, готовая стрелять по любому Квену, который попробует выйти, но на крыше никого не было. Это дало Томилу пространство, чтобы все подготовить, пока Карра следила за лестницей. Бумаги Сионы были прижаты камнями, чтобы ветер их не унес, радио тихо играло, пока Томил готовил заклинание, которое должно было закончить все остальные заклинания.
— В данный момент Архимаги, верховные волшебники и члены городского совета входят в здание на судебное заседание, — потрескивал голос репортера, пока Томил работал. — Стража не пропускает нашу аппаратуру внутрь, так что похоже, новостей не будет до завершения слушания. Нам, впрочем, сообщили, что суд будет недолгим.
Когда подготовка была завершена, проверена дважды и трижды, Томил склонился над чарографом так же, как когда-то над длинным луком. Закрыв глаза, чтобы сдержать слезы, он молился. Будто бог Охоты услышит своего потерянного сына, заброшенного далеко от равнин.
Я беру, чтобы выжить.
Я беру, чтобы однажды отдать.
Прижав кулак к губам, Томил вспоминал вкус Сионы, вспоминал надежду, горящую в ее глазах — и ударил кулаком по клавише активации.
Сначала не произошло ничего. «На по-настоящему масштабных заклинаниях всегда есть секундная задержка, — говорила ему Сиона, — просто подожди».
И тогда заклинание расширения барьера взревело.
Главное здание Магистериума вспыхнуло, как звезда.
Общий вой ужаса, раздавшийся из радио, был пугающе знакомым и мгновенно вернул Томила к тому самому замерзшему озеру десять лет назад. Он бы и сам закричал, если бы звук не застрял в горле. Это, смерть племени, было слишком огромным, чтобы его вместила хоть тысяча голосов. Все, что он мог — стоять на коленях и дрожать перед мощью, что уничтожила его народ… а теперь обрушивалась на врагов — и на женщину, что вернула надежду в его сердце.
Хотя он велел Карре оставаться на ступенях, она появилась рядом с ним, чтобы смотреть вместе. Он нашел ее ладонь, сплел пальцы с ее и сжал, глядя, как заклинание расширения поглощает Леонхолл.
Над Тираном барьер задрожал от влитой в него энергии и впервые со времен Эпохи Основателей начал менять форму. Напитанный жизненной силой сотни волшебников и неизвестно скольких стражников и политиков, сверкающий купол медленно и неохотно раздулся на запад. Пункт перекачки сиял ярче, лучи чистейшего белого пронзали каждое окно Главного Магистериума, заклинание требовало все больше и больше энергии. Оно продолжало перекачивать, пока не поглотило все живое в здании и вокруг него.
Вот он — след оставленный Сионой Фрейнан на этом мире: огромный красный цветок в самом центре Тирана. И да помогут боги тем, кто будет потом переписывать историю, стараясь стереть из людской памяти этот ужас. Пусть они трут и трут — но найдется тот, кто обернется назад и спросит: «Что же на самом деле случилось в тот день, когда сердце цивилизации расцвело кроваво-красным?»
Даже для самой Сионы было шоком, насколько быстро мужчины из Магистериума и правительства Тирана обратились в зверей, как только поняли, что происходит. Волшебники цеплялись за друг друга, пинали товарищей, ступали по телам, пробиваясь к выходам. Эти последние проявления эгоизма, разумеется, ничем им не помогли, ведь Скверна обрушилась со всех сторон, сдирая с них белые мантии прежде, чем плоть, показывая, кем они были на самом деле — животными.
— Ведьма! — раздался голос среди воплей умирающих. — Квенская предательница!
Но истинные ведьмы — меидры из народа Квенов — никогда не практиковали такую зловещую магию. Они использовали свое знание, чтобы лечить больных и оберегать тех, кого любили. Сиона не была ведьмой. Ее место никогда не было рядом с Томилом и Каррой, и даже не с Альбой и тетей Винни. Она всегда принадлежала к этим ненасытным мужчинам — своим братьям по жадности и самолюбию. Единственным отличием Сионы от этих волшебников было то, что она была более честным чудовищем, чем кто-либо из них. И умирала она истинной волшебницей Тирана: нарядной, с грязной душой, самодовольно присваивающей то, что не принадлежало ей.
«Я не отведу взгляда, даже если Свет сожжет меня».
К тому времени, как белые спирали достигли Сионы в центре зала, отвар смертельного сна уже парализовал ее тело. Она с каким-то отрешенным интересом наблюдала, как кожа и мышцы разматываются с ее тела. Брингхэм, Пэррамис и Оринхел лишились плоти до нее — их крики эхом неслись из скалящихся костей. Последнее, что она увидела, прежде чем откинуться навстречу Аду, — это как алый цвет брызнул вверх, окрашивая белые мантии Леона, Фаэна и Стравоса на потолке.
Но ее последней мыслью была вовсе не мысль о волшебниках Тирана, ни прошлых, ни нынешних.
Ее последняя мысль была зудящим вопросом: сделал ли Томил это потому, что любил ее, или потому, что ненавидел? Но затем — нет, решила она, когда ее кровь и суть рассеялись в белом свете. Она надеялась, что дело было вовсе не в ней. Она надеялась, что Томил заглянул в себя и нашел то, что было нужно, чтобы идти дальше. Томил, Карра, Винни, Альба… Она надеялась, что они все прорвутся сквозь этот ужас к чему-то лучшему.
С душой, вьющейся спиралью прямо в Ад, последняя мысль Сионы была не о мести и не о наследии. Она была о любви.
«На мой взгляд, она — величайшая волшебница своего поколения. Я уверен, что со временем мои коллеги увидят в ней то же, что и я: дух новаторства и решимость, каких Тиран не знал последние сто лет. Она воплощает все добродетели, которые мы ценим в Магистериуме, и лишена слабостей, присущих ее полу. Поэтому я твердо убежден, что ее принятие в наши ряды ознаменует новую эру магии и расширения.
Ферин учит нас, что роль волшебника — формировать историю там, где более слабый ум не сопоставим с задачей. Я ставлю на карту свою репутацию Архимага, когда говорю: вот человек, достойный этой ответственности. Вот ум, сопоставимый с задачей».
— Архимаг Брингхэм Совету волшебников, рекомендательное письмо в поддержку Сионы Фрейнан (333 год Тирана)
ГЛАВА 23
ИЗ НЕБЫТИЯ
— ДЯДЯ ТОМИЛ! — Карра захлебывалась от эмоций. — Почему я так сильно плачу?
— Потому что ты — человек. — Томил провел рукой по спине племянницы, ощущая, как она сотрясается от рыданий. — Иди сюда.
Карра застонала, все еще явно злясь на себя, когда Томил обнял ее.
— Зачем мы вообще смотрели? — спросила она.
— Ну, тебе не обязательно было, — рассмеялся Томил, его собственный голос был так порезан эмоциями, что он едва узнал
