тот побледнел. Со скамеек раздался шелест записей журналистов — к концу дня они точно докопаются до всех деталей. Это было мелочно, но Сиона не смогла сдержаться. Пусть это будет пятном, преследующим Перрамиса до конца его преждевременно завершившейся карьеры и дальше. Ребенок, от которого он отрекся, чуть не разрушил Тиран. Ни один политик, будь он хоть трижды богат и красноречив, не отмоется от этого.
Нерис и Винан были не единственными, чьих лиц не хватало в зале, отметила Сиона, осматривая скамьи. Некоторые волшебники тоже отсутствовали.
— Вы не можете провести голосование, — поняла она вслух.
— Мисс Фрейнан, вы будете говорить, когда вас спрашивают, — резко сказал Дурис.
Она проигнорировала его:
— Несколько верховных волшебников отсутствуют. Где Клеон Ренторн? Где Джеррин Мордра?
— Верховные волшебники Ренторн Третий и Мордра Десятый, к сожалению, пропали во время беспорядков, — сказал Архимаг Оринхелл. — К счастью, их отцы, Архимаги, имеют право голосовать за них.
Сиона нахмурилась. Как Магистериум мог потерять не одного, а сразу двух сыновей Архимагов? Даже в условиях всеобщего хаоса это казалось маловероятным. Впрочем, это уже не имело значения. Она никогда не узнает, куда они на самом деле делись. Она уже не покинет это здание.
Верховный Архимаг Оринхелл обладал высшей властью в делах, касающихся магии, и если он хотел изменить правила в условиях чрезвычайного положения, наверняка в старых законах нашлась бы какая-нибудь лазейка. Сиона слушала обвинения вполуха. Это не имело значения, правда? Не в суде, где ни жизнь, ни истина не были важны для тех, кто держал власть. Здесь правило удобство, а она была неудобна.
— В заключение, Сиона Фрейнан, — подвел итог Архимаг Справедливости Капернай, — вы обвиняетесь в фабрикации улик, подстрекательстве к беспорядкам и нарушении доверия Совета Магистериума. Хотите ли вы что-то сказать в свою защиту до вынесения приговора?
— Хочу, Архимаг, — ответила Сиона, зная, что это ничего не изменит. — Все вы, сидящие в Совете, прекрасно знаете, что я ничего не подделывала. Я представляла себя и свои заклинания честно на протяжении всех своих выступлений в этом зале.
Это было предельно ясно — никого из Архимагов это не волновало. Но она все же вдохнула и продолжила, как собиралась.
— У вас все еще есть шанс поступить правильно и честно. — Эти слова она произнесла, не веря в них. Просто потому, что пообещала себе, что попробует. Ради Томила и Карры, и всех погибших Калдоннэ. Ради Эндрасте. Ради Мерсине. Ради черноволосых женщин на краю океана. Ради Кайделли и ее младенца, который так и не сделал первый вдох. Она обязана была попробовать заставить Совет изменить решение.
— Независимо от того, решите ли вы казнить меня сегодня, я надеюсь, что вы воспользуетесь моими картографическими заклинаниями — воспользуетесь тем, что теперь стало общественным знанием об Ином мире, чтобы перекачивать без вреда для других. У вас все еще есть заклинание Зеркала Фрейнан, которое я написала для презентации. Вы можете использовать его, чтобы построить более честное и более сострадательное будущее для Тирана.
— Это все, мисс Фрейнан? — холодно спросил Архимаг Справедливости Капернай.
— Да.
— Вы не раскаиваетесь в своих действиях?
— Из всех в этой комнате — не я, должна раскаиваться, Архимаг Справедливости.
— Несмотря на вашу неженственную дерзость, волшебники вынесут вердикт, — сказал он.
По кивку Верховного Архимага небольшая армия стражей обступила Сиону и вывела ее в предкамеру, чтобы она дождалась решения Совета. Так быстро, подумала Сиона, почти уверенная, что суд над Сабернином длился два дня. Скорость, с которой Совет проводил ее дело, говорила об их страхе. Они вовсе не были уверены, что смогут удержать здание — не говоря уже о городе.
Под плотной охраной Сиона села на скамью, где должна была ждать решения Совета в день своего экзамена — если бы тогда не убежала в уборную, чтобы поплакать в объятиях Альбы. Внезапно она моргнула, чтобы сдержать слезы, потому что, несмотря на все, что изменилось с того дня, кое-что осталось прежним: Сиона по-прежнему не выносила мысль о том, чтобы заплакать перед толпой мужчин. И у нее хватило наглости жалеть саму себя, когда то, что она упрямо сдерживала слезы — доказывало правоту Альбы. Эго по-прежнему управляло ею даже сейчас. Смерть так близка, что не стоит пытаться исцелить ту отраву, что сидела в самом ее центре. Если у Бога и было суждение для нее, оно уже вынесено.
Откинув голову назад к стене, Сиона горько усмехнулась фреске, возвышающейся над предкамерой: Леон вещает о своих видениях, а Стравос и Фаэн Первый внимают у его ног. По крайней мере, вечность она проведет в компании своих героев.
— Верховная волшебница, — сказал страж, — пора встать для вынесения приговора.
Когда она снова вошла в Леонхолл, в огромном зале стояла жуткая тишина, несмотря на то что он был переполнен волшебниками, политиками, прессой и стражей. У Архимага Брингхэма в глазах стояли слезы. Архимаг Справедливости Капернай поднялся, чтобы без предисловий зачитать приговор:
— Верховная волшебница Сиона Фрейнан, единогласным решением Верховного Магистериума вы приговариваетесь к смерти.
Единогласно.
Брингхэм не смотрел ей в глаза. Как и Гамвен. У них были свои карьеры, о которых нужно было думать.
Перед Сионой стоял стол, как в тот день, когда она проходила испытание в Верховный Магистериум. Но теперь на нем не было ни чарографа, ни бумаги — только копия Леонида и один флакон с прозрачной жидкостью. Это был яд. Как и Сабернин, она должна была выпить его и погрузиться в сон, из которого не проснется. Раньше она не задумывалась о том, как аккуратный, бескровный способ казни служит для поддержания иллюзии цивилизованности Магистериума. Даже когда они единогласно выносили смертный приговор, они отказывались признавать, насколько это жестоко.
— Перед вами — флакон смертельного сна, — сказал Архимаг Справедливости Капернай, намеренно пропуская обязательное объяснение о том, как препарат парализует тело Сионы перед смертью. — Пейте, Сиона Фрейнан.
Вокруг нее стояло четверо стражей и алхимик-медик, готовые схватить ее и влить яд насильно, если она откажется.
Сиона схватила флакон и выпила его содержимое одним глотком. Сначала она почувствовала только отвратительный химический вкус во рту. Но уже через минуту она знала — он начинает действовать: сначала онемение, потом потеря сознания и медленное замирание сердца.
Теперь она должна была взять Леонид и зачитать из него, чтобы продемонстрировать Богу свое благочестие и раскаяние. Но она оставила книгу на месте и сделала шаг назад от стола, чтобы взглянуть на Архимагов с презрением.
— Осознавая, что эти минуты — последние в вашей жизни, есть ли у вас последние слова для семьи
