об науке некогда. Сделайте такую божескую милость: не оставьте, будьте отец родной; мы уж сами с Васильем послужим, чем там тово… Конечно, хоша я и не тово… человек небольшой и карман теперича не толстый, ну а все же отец моему ребенку – не свинья же наконец: ну, чем уж богаты, тем и рады, – не взыщите. Простите Христа ради.
И по движениям Павла тотчас стало заметно, что он и сам был очень рад, что отделался, наконец, от неприятного своего положения стоять перед Иваном Иванычем и не находить в голове связных слов, чтобы продолжать речь с человеком ученым.
Проходя чрез сени, Павел про себя шептал: «Да, вот оно что значит училище по форме-то построенное; это верно не то, что вон наша Миронычева домашняя наука; тут всему научат враз: настоящие барабаны, мои батюшки, так за один прием и загремели, как спросил он их что-то; да какие вежливые, бестии, да приглаженные все у него, да пристегнутые на пуговки, не босамыги какие-нибудь, уличные заборники! Да, славно, ей-богу, славно! И это там еще: спрашивает также, как, говорит, твоя фамилия? своя-то, говорит, собственная как? – вишь и до этого дохериваются, обо всем, знать, дадут там понять: что вот, дескать, и вы тоже люди; хоть немного, дескать, ну, а все-таки человеки, а не бараны, не безыменная какая-нибудь овца; что вот, дескать, и у вас, у каждого, есть своя фамилия. Ей-богу это хорошо! всему, знать, тут обучают всякого! – Ну, теперь я спокоен за моего мальчишку? слава богу!..»
Павел снял на крыльце шапку, перекрестился большим крестом.
– Пусть его учится тут хоть лет двадцать! – сказал он совершенно довольный, и затем сильно махнул рукой.
Вася между тем принялся рассматривать, как шагает из угла в угол учитель. От ближайших своих товарищей, Матенькина, Сашенькина и Дашенькина, Вася узнал, что по-ученому значило это выражение: «У нас вторые часы – закон», однако глазами увидел, что кроме учителя, есть еще законоучитель, который будет учить Васю закону, но какому? вначале Вася не понял. Учителю закона Васю представили, как новичка, и даже подшепнули, чтоб он пред законоучителем встал.
Во время преподавания закона божия Вася стал почаще оглядываться назад да мало-помалу подмечать общую физиономию училища. Оглянувшись в первый раз, он заметил, что один из учеников щурит глаза и как будто уже засыпает от преподавания; а оглянувшись во второй, он заметил мальчика, который, зная священную историю, так бойко отвечал, как сама книга, и даже еще поджимал губы, чтобы показать, ее умнее и важнее пред новичком. Оглянувшись же в третий раз, Вася заметил, что с задней скамейки один уже запускал на волоске муху, а четверо других так на все любовались, как любуются только настоящие охотники на ястреба, запущенного в путцах. Тем и кончились вторые часы для Васи.
По окончании класса, Вася узнал, что после учения здесь молятся богу. Увидал также, что на улице облепили его училищные мальчишки, обнюхали, как собачонки новую собачонку; увидал даже, что у многих во взоре было такое любопытство, как будто они хотели спросить: «Что еще за птица этот новый Вася Подпалкин? можно ли с ним снюхаться и повести, как следует, училищные дела?» А Машенькин, Сашенькин и Дашенькин заговорили с ним на ты, как с коротким уже приятелем, пустились даже в перогонышки, допросили тотчас, где он живет, и весело объявили, что им вместе идти, туда же, по одной дороге.
На другой день тятенька надел на Васю через плечо кожаную сумку, с светлой пуговкой медной; сам поклал туда книги, доску, бумагу и даже чернильницу с пробкой и кожаным колпачком и, как только обедня в колокол, отправил сына в училище, и даже добавил: «Вот, братец, по обеденке-то всегда и ходи – оно и будет в пору».
На третий день Вася ни под каким видом не хотел надевать сумку и говорил со слезами, что целое училище надоедает, смеются все, называют его дергачем и все дергают его за сумку. Но упрямый тятя никак не соглашался с Васей; он настаивал на своем и говорил свое, что на учеников можно пожаловаться учителю; что пусть они, наконец, смеются, это не его дело, и он смейся вместе с ними; что посмеются наконец да перестанут, и отстанут. Вот и только.
– Да! перестанут, дожидайся! Когда они перестанут-то? – говорил Вася со слезами. – А каково терпеть-то все? – подумал он: вот если б я с тебя был – большой, так я бы им задал феферу, а то я маленький…
Но все-таки, и всплакнувши, Вася пошел с сумкой.
В самом же деле положение Васи сначала было очень незавидно; с обедом ли он придет в училище – обед весь у него съедят, приговаривая: «Мы без обеда, а ты с обедом, – ну, и давай вам сюда обед твой», – да все у него из рук-то и выхватают по-собачьи, или, пожалуй, еще целиком украдут весь обед, так что бедный Вася и сам останется вовсе не евши.
Пряничков ли в сумке принесет полакомиться – и пряники все расхватают, и сумку всю растреплют, да еще и закричат на него: «Делись, говорят, с нами, – мы товарищи!» Ну, а кому пожалуешься на них? – некому. На тебя же, пожалуй, отжалуются еще: «Прянички ел», – вот тебя тогда за это, пожалуй, еще и высекут: «Не носи пряники в класс, не смей!» В класс, кроме книг, носить ничего не велено: Иван Иваныч так приказал.
Это все ученичишки знают очень твердо. А если заплачет бедный Вася, так они же подставят храбро кулаки под самый нос: «Молчать, говорят тебе, ишь, неженка!.. Баран этакой, рева, дрянь!.. реветь еще вздумал?.. не смей!.. Иван Иваныч идет!.. слышишь? – все на тебя скажет: «пряники ел!» Вот что! да…» А тут еще и Зудилкин-поддел раздует щеки, подойдет к толпе и заговорит: «вот, братцы, меня», говорит, «избил: вот все лицо распухло, – видите: вон как, вон!..» И затем так ткнет пальцем в раздутые щеки, что губы даже сделают п-у!.. А ученичишки опять закричат: «Ты разве смеешь драться, – а! ах, ты дергач этакой!» И затем опять давай трясти Васю за сумку, да теребить, да тормошить, да тащить за шиворот, да дергать за волосы и за хвост.
А Вася плачет, да вспоминает то золотое времячко, когда ему так покойно было учиться у дяденьки наверху, вспоминает то сладкозвучное времячко, когда так нежно обходилась с ним Лиденька! А теперь!.. И опять зальется Вася, а ребятишки еще хуже обкричат и растреплют его и
