как посекли мальчика в школе, расписать это на целых страницах и в заключение не сказать даже ни полслова в похвалу самого заведения! Это, как хотите, неблагодарно. А особенно, если и сам автор учился в такой же школе. Неужели же наконец впечатлительная душа ребенка ничего не могла вынести из этой школы, кроме того, что его отечески наказал учитель? Ведь были же перед ребенком законоучитель и учитель, старшие и товарищи? совершались же перед ним, наконец, хоть игры или шалости, к которым привязывался ребенок? И что же? вместо всего этого, описывать только страх, боль, негодование, отвращение и наконец еще какое-то безотрадно-горькое воспоминание о школе, то есть о том прекрасном времени, которое полно самых нежных и самых отрадных воспоминаний! Были же, наконец, хоть успехи? – и о них ни полслова!»
Все, все было, мой негодующий приходский наставник, все! Был тут и учитель чтения Иван Иваныч, который выучил Васю читать в пригнусочку, отнюдь не лучше не понятнее того, как он читал у башмачника Федора Жбанчика; был тут и учитель чистописания Иван Иваныч, который научил Васю писать ферты с закорючками, еще безобразнее, нежели у сапожника Асафа. Был тут и законоучитель Антоний Феодосиевич Мироточикин, который действительно учил Васю закону. Были там и старшие ученики, которые за крендель или пряник не только секли по штанам, а даже переставали и ябедничать на товарища. Были тут и надзиратели порядка, которые вели себя беспорядочно, и надзирателя чтения, которые вовсе не умели читать, а за все за это еще носили похвальные красные ярлыки. Были тут и простые товарищи, которые делились с Васей по-братски калачом или клочком бумаги, и даже заходили за ним на дом, чтобы вместе идти в училище и по-дружески поколотить его дорогой.
Были, конечно, тут и такие проявления детской жизни, которые подманивали Васю к себе, как ребенка, и даже делали его действующим лицом школьно-училищной жизни.
Васе, например, также, как и прочим ребятишкам, нравилась команда старшего: «Стройся!» Нравилась она, конечно, потому, что в этом построении и суматохе можно было пошалить, можно было и толкнуть и пустить локти в ход и даже нырнуть между товарищей, или просто пролезть у товарища между ног.
Очень естественно, что Вася вместе с прочими не любил другой команды старшего: «Смирно!» Потому что эта команда как будто единым словом связывала все шаловливое и шумно-многолюдное училище, да так крепко, что после нее нельзя было не только повозиться или посмеяться, – нельзя было даже обернуться назад. Гораздо веселее была для Васи команда старшего: «Марш!» Потому что после нее все двигались с места и там отхватывали в пол каблуками, как будто по всему классу рубили капусту, так что всем шалунам делалось искренно смешно. Еще более любил Вася команду старшего: «Чисти доски!» После которой по всему классу тотчас начиналось плеванье, возня и стукотня аспидными досками. А еще приятней, когда закричит старший: «Доски кажи!» Вася тотчас вскакивал с места и ловко перевертывал в воздухе доску, чисто вытертую и отшлифованную обшлагом. Всего приятнее и веселее была для Васи последняя команда старшего: «Руки назад, на молитву!» Потому что Вася вперед уже чувствовал, что после этой команды тотчас окончится класс, и наш Вася сорвется с лестницы и полетит чуть ли не турманом через деревья, улицы, тротуары, отпущенный из учения, как будто из клетки.
Кроме команд старшего, Вася любил также и классную перекличку. Его занимало, как после тоненького голоска Кралечкина, который чуть-чуть пищал свое: «Здесь!» – вставал вдруг Залупихин и басом бухал на весь класс: «И я здесь!» – У Васи замирало сердце, когда он собирался сам закричать: «Здесь!» – да так, чтоб отдалось в соседнем переулке, и чтобы соседи и приятели, Машенькин, Дашенькин и Сашенькин, одобрительно прошептали: «Лихо как дернул!»
Были тут и минуты радости, те минуты живые, в которые отпускали ребятишек на большой праздник, или наконец уж на каниккулы; были тут и минуты такой училищной скуки, в которые решительно ничего не оставалось делать, как только грызть свой собственный крест, или припавши к столу, сосать, как теленок, свою собственную кожу на руке до тех пор, пока сквозь нее не просочится кровь. Было тут много и неразумно-ребячьего, и глупо-телячьего!
Были тут, конечно, и предметы, которые любили или не любили все училищные ребятишки. Искоса посматривали они на вешалку, на которой развешаны были ярлыки: лентяя и негодяя, шалуна и болтуна, если и еще какого-то училищного зла. Искоса посматривали они на противную черную книгу, в которую записывались и болваны, и ослы, и шалуны, и болтуны, и все имеющие несчастие шалить так открыто, что вечно попадались на глаза учителю. За то с особенным благоговением посматривал Вася на книгу красную, и всегда со вздохом говорил: «Эх, Господи! хоть бы меня-то сюда записали». Но самые важнейшие в классе предметы, на которые в особенности обращали внимание ученики, это были: училищные часы и учительский колокольчик, по которым отпускали ребятишек домой. Яснее же всего этого была вывеска, на которой, как на заслоне, крупными белыми буквами было напечатано: «кончено». Вот на нее-то смотря, Вася всегда уже улыбался и думал во время молитвы: «Ах, какой славный ветер, – сейчас закачу змей», и вскрикнувши с другими: «Учения сего-оо!» – летел с лестницы так же легко, как самый легкий ребячий змей.
А от этой резвости – что уж греха таить – были также и успехи. К году Вася выучился лихо отдергивать на память, скороговоркой, все что было им пройдено из закона божия, даже с толком и с расстановкой мог рассказывать историю Лота, Авраама, Иосифа целомудренного и значение всех заповедей. А по арифметике он выписывал уже не только миллионы с триллионами, бойко постукивал грифелем или мелом по доске, и занимал умную единицу при вычитании, или ставил ее бойко в уме при сложении, и даже громко высказывал математические истины вроде таких: что «ноль да ноль – ноль, а единица без единицы тоже ноль». А по чистописанию так не только писал Америку, богатую золотом, с цифрами на хвосте, а даже сам Иван Иваныч сказал ему: «Тебе, брат, можно-бы писать, пожалуй, и по одной линеечке, – жаль только, что ты ростом маловат». Да чего еще? – вот вам доказательство: Вася писал уже без граф «милостивый государь», «титулярный советник» и далее самое длиннейшее в свете слово: «превысокомногорассмотрительствующемуся», в котором – хоть не считайте – просто сорок букв, так же как в Москве сорок сороков церквей.
Кроме всего этого Вася узнал еще, что стоит только прочитать
