историю и географию; никуда не годился в русской грамматике, и в сельском хозяйстве знал, конечно, только одно, что пшеница ото ржи отличается длинными усами. Старые времена Екатерины – век величия и славы, и последующее за ним чванство, времена лощизма и гусаризма, патриотизма и дендизма, век собачества и агрономии, наконец самое животрепещущее вовсе время свободных идей, гуманности и прогресса, – все прошло мимо Василия Иваныча и решительно не тронуло его, живущего только своим захолустьем. Василий Иваныч не был даже русский дворянин в полном значении этого слова, потому что не заказывал во Франции рубашек, не мыл в Англии своего белья, не мечтал много о мериносах, не заботился о свекловице и сахароварах, не выписывал даже из-за границы ни книг, ни машин, а просто только сбирал оброки и сладко ел, приглашая станового да исправника, встречного и поперечного к себе в деревню, описывая им, для приманки, отличный свой сад. Василий Иваныч не слишком даже вдавался в сельское хозяйство: ни фабрик, ни заводов не заводил, говоря об этом очень основательно: «А черт с ними сладить: тут нужна голова». А на основании этого он не только не заботился о конном заводе, а даже не держал ни борзых, ни актрисы на содержании, был равнодушен к шампанскому, моде и банку (в обоих случаях), боялся бешеной помещичьей тройки с колоколами, будящими всю деревню, не любил ничего слишком заумного, был более благочестив, читал житие святых отец, пел на клиросе басов, любил архиерейскую службу, вяло играл в преферанс, важно раскладывал пасьянсы, час молился по утру по книжке в бархатном переплете, с золочеными застежками и бронзовым распятием на верху, да любил, чтобы Макариха гладила ему на ночь ноги.
В домашнем быту Василий Иваныч называл себя человеком простым и даже величал в шутку «старого века кочергой», и на этом основании вечно ходил в ваточном халате летом и в заячьем зимой, и только разве для разнообразия надевал иногда нанковый казакин с стоячим воротником, в котором прогуливался всякий день по двору, до конюшни, относительно геморроя, заходил иногда в столярную или в прачечную, к прачкам, и всегда уверял Марью Александровну: что тут нет ничего такого неприличного, что в казакине этом можно даже ехать куда угодно в гости и что сердится она, сама не зная на что. «Знают нас и в рогожке», – говорил он в заключение. А домашнему портному Аскалону от Василия Иваныча был один только вечный заказ: шить платье, как можно посвободнее и ни так коротко. Отличительная черта туалета Василия Иваныча были сердоликовые запонки у рубашки и шейные платки: летом кисейный, осенью бумажный и зимой шелковый, и почему-то соблюдалось это так же строго, как в среду и пятницу посты. Относительно стола, Василий Иваныч был такой же простак, как и относительно туалета. Он любил гречневую кашу, поджаренную в гусином сале, или политую жирными щами, называемыми дворянскими, любил даже иногда такую кашу – размазню – поливать посконным маслом и кушать с хлебом; едал даже малороссийское сало, запивая его квасом, или пивом со сливками, и часто собственному своему повару задавал кухонные задачи такого рода: «А сделай ты мне, братец, сегодня к обеду телячью голову с кашей, да прибавь к этому, пожалуйста, свиной сычуг; да смотри, чтобы это все было у тебя с ледком, а то я, брат, и есть не стану. Слышишь!» За ужином Василий Иваныч часто обращался к жене своей с вопросами такого рода: «За что, Машенька, не закатить ли на сон грядущий поросеночка со сметанкой, или по твоему, кто на ночь ест поросят, тот выходит во утру свинья? – Эй, никак закачу?..» И Василий Иваныч, не дождавшись ответа, после того действительно закатывал половину поросенка. Но чем он просыпался, – это мне неизвестно: должно быть тоже барином, потому что и теперь он называется им же. Иногда на Василия Иваныча набегали какие-то особенные минуты, в которые он с сокрушением и раскаянием говорил своему повару: «Будет, Моська; пора, братец, остепениться, а то, пожалуй, этак и кондрашка хватит. Шабаш, брат! Ты приготовь мне к завтрему чего-нибудь полегче». – И затем Василий Иваныч заказывал молочный суп, или молочную лапшу, молочный соус, молочную кашу и в заключение еще варенец, или вдруг среди мясоеда: ботвинью с огурцами и севрюгой, суп с ягодами, соус с грибами, или разваренную треску под новым соусом со сметаной и на жаркое легонького гуська. После обеда Василий Иваныч обыкновенно выпивал стакана два вина с букетцом, или бутылку кислых щей с икрой, а затем отправлялся часик-другой соснуть и икал на весь дом так, что Марья Александровна иногда спрашивала на своей половине: «Кто так кричит?» Вечерние занятия Василия Иваныча были почти те же, что и утром, то есть он или ничего не делал, или ходил взад и вперед по комнатам, или усаживался, наконец, с портным своим Аскалоном сыграть партийку в шашки и заигрывался до того, что даже клал на губу язык.
Пробовал было Василий Иваныч и другого рода занятия, да все у него как-то не клеилось и рвалось. Насос, который он устраивал в колодце, беспрестанно ломался и наконец вовсе сломался; собака, которую он принялся учить – подавать поноску, выучилась у него только кур ловить да блудить. За токарное искусство принялся Василий Иваныч – и тут вышла неудача: вместо рюмочки выточился какой-то болван; а как это случилось – Василий Иваныч и сам не мог понять: «Кажется, говорит, все делал по рисунку и по размеру! Вот и масштаб тут приложо́н». Канареек двух завел себе Василий Иваныч, и так было вдруг полюбил, что сам принялся чистить у них в клетях, ну – опять несчастие: одну съел, бестия, кот Стерлитамак, которому сам же Василий Иваныч и дал такое страшное название, потому, говорил, что кот этот очень дик, – а другую вовсе забыл казачок Трошка, и канареечка скончалась на третий день без воды. Он скуки Василий Иваныч занял было себе ружье, и даже радовался покупке как ребенок; а на радости такую прихвастнул ему, что мочи не было слушать; но на деле опять вышла неудача: оказалось, что Василий Иваныч боялся отрицать. Противу всякой природной склонности к ружью, Василий Иваныч завел себе и легавую собаку, уверяя всех своих знакомых, но собака – друг и зверь, и что в комнате держать ее очень полезно, потому что чужого не пускает, а к своему всегда ласкается; но и тут неудача: Алонза оказалась так глупа, что просто вон из рук, и
