после обучения Василия Иваныча перешла еще в школу к Тишке поваренку, который начал ей запускать сзади кипяток. После всего этого Василий Иваныч завел было себе пару кроликов и как ребенок начал восхищаться их красотой, красными глазами и шевелящимися усами, но оказалась и тут неудача: кролики были хуже всего: кролики превратили кабинет Василия Иваныча в такое депо гадостей, что Марья Александровна перестала туда ходить, и даже перегрызли все сапоги и чубуки. А к этому еще и Иониха настращала Василия Иваныча тем, что кроликов в доме держать не годится, может несчастие случиться: пожалуй, еще кто-нибудь умрет, или пожар Господь нашлет, хоть не теперь сейчас, но все-таки нашлет непременно. И Василий Иваныч кроликов велел сослать в деревню Королевку, как будто в отмщение за чубуки и сапоги.
Кроме этих человеческих страстей, Василий Иваныч имел еще такие коренные привычки, от которых, при всей своей силе воли, не мог отстать и во всю свою жизнь. Он, на пример, не мог молиться в тот день, в который Марья Александровна брала к себе книжечку в бархатном переплете, уверяя всех решительно, что без молитвенника он молиться не умеет, потому что молиться ему не-по-чем. Привыкши, например, в молодости порядочно курить, Василий Иваныч, хотя под старость и сбился на табакерку, все-таки не отставал от старой привычки и по-прежнему заводил такое множество чубуков с янтарями и чехлами, как будто целый сераль баб в сарафанах, так что и сам не знал, что с ними наконец ему делать? Стамбулки и старые пенковые трубки так лелеял, как собственных своих детей, и боже сохрани, если б Трошка или Митрошка согрешили и разбили милую баринову стамбулочку: Василий Иваныч так колотил казачка чубуком, как можно колотить только за разбитие своего собственного ребенка. Табачниц Василий Иваныч разводил тоже множество, и несмотря на то, что табачницы эти он обращал и в сахарницы, и в чайницы, и дарил Макарихе, Ионихе и Чудихе, у него все-таки разводилось их так много, что он иногда обращался к камердинеру своему с вопросом таким: «А что бы, брат, мне сделать с этим хламом: больно уж мылят, черт их обдери!» На что камердинер всегда почти глубокомысленно отвечал так: «Да что с ними, сударь, сделать иначе: дырочки сверху прорезать, да в церковь, в деревню, отослать, – славные выйдут кружки: они ведь не держанные еще». – «Ну, и то, брат, дело, – так режь», – отвечал барин, очень довольный находчивостью своего камердинера. Но и после этого, табачниц оставалось еще-таки много. И как не мог Василий Иваныч отстать от заведения вовсе не нужных ему табачниц, так точно не мог во всю свою жизнь отстать и от хронических своих болезней: позевоты, равнодушия и барской лени. На недуги эти Василий Иваныч не только беспрестанно жаловался и крестил себе рот, а даже и лечился постоянно у двух врачей: у городового – от ипохондрии, и у домашнего – от почечуя. Должность домашнего врача исправляла сама бабушка Чудиха и даже иногда, от боли в пояснице, батюшке-барину накидывала горшки.
А кроме этих вкоренившихся привычек были еще у Василия Иваныча и вкоренившиеся занятия, без которых он так же не мог обойтись, Весьма немаловажным упражнением Василия Иваныча было каждодневное вывешивание термометра, то на солнце, то в тень, и беспрестанное узнавание жару или морозу, – не знаю для чего, потому что для Василия Иваныча было решительно все равно, что жар, что мороз. Самым же важнейшим его занятием было устанавливание компаса и проверка по оному часов, так что Василий Иваныч прослыл в городе за самовернейший хронометр. Что побуждало Василия Иваныча к этому кнутовищному преследованию неверных минут и почему еще казалось так важно определение истинного солнечного времени, когда для него было решительно все равно что утро и что вечер, – это покрыто мраком неизвестности, и даже сам Василий Иваныч не знает хорошенько, к чему это он так делает? – только все-таки делает и никак не может обойтись без того, чтоб не потужить о том дне, в который не светило солнце и нельзя было проверить часов. Хорошо еще, что Василий Иваныч жил не в Петербурге, а то часто пришлось бы вздыхать ему без красного солнышка. Единственная выгода, которую получал Василий Иваныч от верных своих часов, была та, что он прислушивался к бою одиннадцати и непременно в это время вскрикивал: «Эй, Макариха, адмиральский час был – слышишь? – рюмочку!» Впрочем, по этим же часам Василий Иваныч распределял иногда и чтение своего календаря и даже «Северной Пчелы» Греча на сон грядущий. Других книг Василий Иваныч не читал, и хотя была у него (говорил он, что полная) дедовская библиотека, но библиотека эта хранилась в амбаре, у ключницы Марфы, в сундуке с сапогами, и вот уже третий год, как ключ от этого сундука потерян! За то чтение календаря и рассуждение о том, как в некоторых губерниях долго живут старики и старухи – это было почти всякий день. Впрочем, Василий Иваныч не только все читал или рассуждал по календарю, но так же, как и учитель приходский, делал в нем свои заметки, да такие заметки, которые не ленился записывать даже и сам барин, – значит, заметки важные! Конечно между заметками Василия Иваныча и приходского учителя никогда не могло быть ничего общего, – что очень естественно: сам Василий Иваныч нисколько не был похож на своего приходского учителя. Заметки того – были заметки тяжелые, имеющие претензию на ученость и отзывающиеся цитатами из философских книг, а иногда и духовного содержания, – ну словом, что показывает непрактичность; заметки же Василия Иваныча, напротив, заметки чисто практические, служащие собственно только для подсказывания памяти. А поэтому и неудивительно, что в календаре у Василия Иваныча были даже заметки и вот какого рода: «За день до Рождества привезены все сполна оброки». «На третий день праздника спился задерихвостовский староста Федот; очень был хороший человек, только пьяница – жаль». – «С четверга на страшную пятницу ощенилась Дианка и принесла двойню». – Через несколько страниц было еще вот что: «В день Благовещения Пресвятые Богородицы, я подарил Гаврилу Андреичу моего молодого кобеля»; а пониже в скобках прибавлено: «А завтра день его ангела, – славный старик». На страницах летних месяцев была заметка такого рода: «На самый день Троицы к нам приехал новый архиерей, а на Духов день провели через город слона»; а пониже без скобок приписано карандашом: «Из чужих земель в Питер, говорят». Противу осенних месяцев помечалось: когда пролетели журавли; противу зимних было записано тоже важное обстоятельство: когда выпал
