первый снег. К чести Василия Иваныча сказать, что мне не вечно же возиться с своим календарем, а часто – и даже очень часто – читал еще «Матильду, или Крестовые походы». Матильда до такой степени интересовала Василия Иваныча, что он даже иногда вскрикивал: «Ух! братец ты мой, какая книжка-то знатная! Ай-ай бойко написано. Мастак, шельма, сочинитель! Какой-то француз, – как, собачий сын, ловко написал!» Прочие же книжки с надписью: из библиотеки Василия Людоедова, а именно: «Патерик Нестора» в переводе, «Освобожденный Иерусалим», «Герцогиня Лавальер» и «Богословие» Макария, никогда не читались, а лежали в кабинете на этажерке, собственно только затем, чтобы другим показать, какие у Василия Иваныча водятся свои книги. На этих же полках лежали и обыкновенные редкости: рачья клешня и окаменелая рожь или пшеница, два сибирских пятака с куницами, загнувшими круто хвосты и поддерживающими усердно герб Сибири-города, и три зеленоржавые денежки, в ознаменование того, что Василий Иваныч в свое время был нумизмат и склонен к древностям. Три лошадиные ребра, которые валялись под столом, Василий Иваныч называл даже допотопными человечьими ребрами; а два оленьи рога, привезенные из имения Темногородской губернии, Василий Иваныч называл даже игрою природы и просил гостей заметить особенную красоту этих странных граблей. Кроме литературы и древностей, Василий Иваныч был также большой охотник до картин и даже всегда смотрел на них сквозь кулак, но все-таки оказывалось, что покупал именно только такие, которые никуда не годились и всегда отзывались суздальскою академией художеств. Кроме же всех этих благородных стремлений, Василий Иваныч любил и еще что-то, но то были совершенные пустяки, какие-то пестрые книги, остроконечные шапки, ночные с кисточкой колпаки, особенного катанья валенки, замшевые кошельки для часов, да еще кинжалы, которые Василий Иваныч любил как аматер, но не резал ими даже и курицы, и не только никогда не брал их в руки, но даже очень строго наказывал ключнице запирать в кладовой под замок, чтобы, боже сохрани, как-нибудь не порезались ими дети, «потому что кинжалы, говорят, должно быть ядовиты». Наконец последняя и первая любовь Василия Ивановича – это его медное кольцо, которое натирало ему на руке зеленый обруч. Кольцо это Василий Иваныч получил от Макарихи, которая натирала ему на ночь ноги, а Макариха промыслила его в Киеве, когда ходила туда на богомолье.
Ко всему сказанному остается прибавить еще вот что: сам Василий Иваныч с молодости привык к этим коренным и неизменным привычкам, точно так же привык он к некоторым мнениям, суждениям, правилам жизни и даже рассказам, которые затвердил наизусть и которые также не менялись у него, как и ичиги, и колпаки, и валеные его сапоги. Как рассказывал Василий Иваныч, лет тридцать тому назад, о каком-то важном столкновении в городе с какою-то очень значительною особой, и как, в старые годы, бестолково подставлял к этому рассказ о борзом своем кобеле Задирайле, который будто бы съел пять фунтов неаполитанской мази, приготовленной для деревни Заразиловки, и все-таки ничего – не околел: только суток трое поболел, – так точно, и в том же последовательном порядке, рассказывает он и теперь о замечательном своем кобеле после столкновения с очень значительною особой. Как в молодости привык Василий Иваныч ездить торжественно купаться с тазами, мочалками, простынями и теплыми шинелями, так точно ездил он и во всю свою жизнь, и даже теперь. Как при первой жене Василий Иваныч громко сморкался и по временам заглядывал в платок, точно так же и при второй жене (которая этого терпеть не могла) он сморкался громко и тоже не мог утерпеть, чтобы из любопытства не заглянуть, несмотря на то, что после его знакомства с табакеркой, заглядывать при людях в белый батистовый платок не очень-таки было любопытно. «Ничего, – говорил Василий Иваныч и второй своей жене, – от этого, матушка, не оскоромишься, что посмотришь». Как в юности Василий Иваныч по три раза прикладывался к плащанице и даже по два христосовался с попом, так точно же стольку и прикладывается и христосуется он и под старость. «Не могу, – говорит, – иначе, решительно не могу, потому что так еще делывала моя мамынька-покойница». И словом: самые пятьдесят лет, так славно прошедшие над нашим дорогим отечеством, новые пятьдесят лет нашего развития, образования и идей, последние пятьдесят лет, так сильно надломившие закоренелые, вековечные предрассудки нашей матушки-Руси, и те нисколько не надломили моего барина, Василия Иваныча: по-прежнему Василий Иваныч любил все так же собак, и с сокрушением сердца рассказывал, как у него в пожар сгорела преотличнейшая собака, которая одна на волка ходила. А это – как всякий охотник скажет – немаловажное достоинство собаки.
И самая народная медицина, так благодетельно врачующая все застарелые человеческие недуги, и та нисколько не подействовала на Василия Иваныча-барина: и в ее великой области, привыкший к неизменному Василий Иваныч не открыл ничего! Как прописывал он перец и соль от лихорадки лет тридцать тому назад всем дворовым и крестьянам, так точно прописывает он их и теперь! И на все возражения самого опытного и знающего врача Василий Иваныч во всю свою жизнь отвечал и отвечает только одно: «Ну, батюшка, хоть вы мне матушку-репку пойте, а я все-таки скажу свое: дорогая травка, или трефоль с винцом, это прелюбезное дело, полезнее этого я для человека крещеного не находил. А вот на боку у меня барин вскочил, так его вы мне залечите; я как за это в ножки поклонюсь. За этим ведь я вас и призывал». – А за тем, показавши свой чирей, Василий Иваныч опять принимался рассуждать о пользе дорогой травы и трифоли, и все-таки упрямо стоял на своем.
Даже самый склад речи оставался у Василия Иваныча один и тот же с незапамятных времен. И как в старые годы начинал Василий Иваныч речь свою словами: «Послушай-ка, брат, что я скажу тебе!» – так теми же словами начинает он ее и теперь. И как тогда после приступа останавливался, так останавливается и теперь для выразительности и значения своей высокой речи.
Вот до какой степени неизменен и непреложен был в своих правилах и убеждениях русский барин Василий Иваныч. Теперь обсмотрим его с других точек зрения.
Относительно общества, Василий Иваныч любил бывать в свете, но более света – любил тихую беседу вдвоем с человеком почтенных лет и солидной наружности, родом из духовных, или монахов, или по крайней мере с чином не менее титулярного советника. Но в беседах этих он до такой степени брызгался, когда говорил, что собеседник, смотря ему в лицо и будто слушая,
