приговаривая: «Заколю ангела Машурку!.. В пух расцелую Машуренка!»
Вот последнюю-то фразу Марья Александровна и не могла терпеть! Это потому, что Марья Александровна была женщина образованная: она никак не могла хладнокровно слышать таких мещанских или, говоря попросту, таких мужицких выражений, – а в особенности от близкого ей человека – мужа! Марья Александровна была воспитания нежного, да не то, чтобы «нервна, нервозна и притом еще раздражительна» (как говорила мне одна барыня, на Петербургской стороне), – кто бы еще ничего: это бывает иногда признаком и сильного характера, поставленного только в неприятные обстоятельства – в борьбе с жизнью, бедностью и другими случайностями, – нет, Марья Александровна была как-то особенно расслаблена, как будто в ней были признаки известной всем гимназической болезни. Она, например, не могла хладнокровно видеть, когда к ней подползала какая-нибудь невинная букашка, – и в таком случае она поднимала такую тревогу, как будто на нее нападал самый страшный зверь, или в доме случился пожар: судите же, что чувствовала Марья Александровна в то время, когда на платье ее прыгал какой-нибудь гад, или таскался к ней небритый ее муж? Конечно, по настоящему сбитому с толку времени, когда табачные фабриканты переженились на фрейлинах, дочери булочников вышли замуж за генералов, дочери графов, князей и губернаторов смело бегут из родовых своих теремов и бесстрашно вступают в браки с русскими учителями, учителями музыки и танцмейстерами наконец, когда самые петербургские уличные ночные красавицы, из гнилых своих углов, смело перепрыгивают на бархатные диваны и делаются, вовсе уж не чудом, графинями и вашим превосходительством, – по настоящему сбитому с толку времени, вовсе кажется неудивительно, что Марья Александровна, женщина утонченно-образованная, пожертвовала собой и вышла замуж за Василия Иваныча, барина вовсе уж не тонко образованного и даже не изящно воспитанного! Но потому толковому времени, когда девицы утонченного образования были еще слишком разборчивы и крайне взыскательны, – этот брак со стороны Марьи Александровны считался такой жертвой, такой жертвой! что она решилась на него только после самых обильных слез, как будто осужденная на казнь или в заточение. Марья Александровна была воспитанница еще того деликатного времени, когда в разговоре не осмеливались даже употребить и самых обыкновенных наших слов «скверно» или «мерзко», а только нежно выговаривали: «с позволения вашего сказать, – это дурно». Марья Александровна была уроженка еще той ароматной гостиной, в которой гостю решительно отказывали от дому, за то только, что он осмеливался громко сморкаться, или чихать, и плевать еще себе не в карман. По уставу того деликатного времени, несмотря на то, что от скверной петербургской погоды в горле у гостя был воткнут точно клок сена, а в носу запрудилась целая хозяйственная плотина, по уставу той ароматной гостиной, он все-таки считался невеждой или мужиком! Что же чувствовала расслабленная Марья Александровна, когда Василий Иваныч не только поставил в каждый угол до открытому ящику с песком, а даже еще иногда так громко кашлял или чихал, что Марья Александровна вздрагивала от внезапного движения воздуха, как будто от грому или бури. Какое мучение выносила Марья Александровна, когда Василий Иваныч, наевшись запросто, вовсе не по-барски, и хвативши еще стаканчик кислых щей или бражки, – извините за бесцеремонное выражение, – после обеда рыгал, Марья Александровна, как ужаленная змеей, вскакивала от него с дивана, и долго бегая по комнате, повторяла: «Ах, какое кошонри[25]!» Последнее слово так часто и громко повторяла барыня, что его знали даже самые казачки Мирошка и Трошка, – а те, при появлении в лакейской бариновой собаки, кричали в два голоса: «Вон, проклятая, опять кошонри принесла: барыня на нас барину отжалуется – вон!» – «Отворяй, Трошка, скорее форточку, а ты, Мирошка, двери!» И затем казачки, растопырив фалды своих обстриженных полуфраков, летали по прихожей, как птицы, и размахивая крыльями, выгоняли в сени и на двор кошонри вместе с Алоизой. Какое мучение выносила Марья Александровна от вечного присутствия перед собой такого грубого человека, которого она иначе и называть не могла, как деревянным, и который не только ходил просто и сально, говорил не тонко и не остро, садился и вставал не живо и не плавно, нежничал не приторно и не расслабленно, а имел еще простые человеческие привычки, называемые мужицкими: обнимал, например, после свадьбы так крепко, что Марья Александровна беспрестанно вскрикивала: «Ой!»; целовал, например, так сильно, что у Марьи Александровны начали стираться самые крепкие французские румяна. Что же это такое, как не мужичество? – конечно после того будешь сильно недовольна таким мужем. А тем больше, – я вам уже докладывал, уважаемые читатели, – что Марья Александровна была так эфирна и расслаблена утонченным воспитанием своего времени, что даже не могла носить на себе полотна: все ее кололо или ломило, от одного козлового башмачка с нею делался обморок, от резиновой вечно-сырой калоши она студилась и ложилась в постель, от шелкового или шерстяного платья ей делалось душно и кружилась голова, и наконец от одного прикосновения к носу полотняного платка у нее делался насморк! Самый комнатный воздух должен быть не тепел и не холоден, чтобы Марья Александровна могла в нем существовать; и боже сохрани, если бы кто-нибудь из прислуги осмелился открыть форточку или отдушку; хотя бы это случилось в самый очаровательный майский вечер или даже среди лета, когда печь была топлена еще зимой, – Марья Александровна все-таки от душника чувствовала жар или угар, а от форточки пыль или сквозной ветер. Сам Василий Иваныч должен был отворять двери в комнату Марьи Александровны так тихо, как будто подкрадываясь к спящей, а иначе на него тотчас кричали: «Базиль, ты опять мне сделал ветер! ступай, шагай там в своем кабинете!» И Василий Иваныч должен был сесть, как послушное дитя пред маменькой, или в самом деле уходил шагать от геморроя в свой кабинет, или на двор до конюшни.
Впрочем, все эти расслабленности своей жены Василий Иваныч так высоко ценил, что готов был уставить Марью Александровну хоть в кивот[26]! И как, десять лет тому назад, Василий Иваныч, в минуту вдохновения, выразился женихом: «Мне королевы никакой не надо, – хоть без рубашки, но только выдайте за меня ее!» – так с тем же вдохновением остался он и теперь. И как, десять лет тому назад, женихом, закрывая глаза от наслаждения, и говорит друзьям: «Женюсь, братец, да на такой, которая на трех языках образована, приходи – увидишь сам». Так точно говорит он и теперь.
«Ты моя барыня, а я твой слуга… Что-с прикажете?» – говорит он с наслаждением жене своей, беспрестанно целуя у нее
