тем более, что тетушка была такой милый цензор, который только все хвалил.
Самые обозы деревенские и старосту, приехавшего с оброками, корнет не оставлял без проказ. Старосту и мужиков он непременно приводил в барскую гостиную к тетушке и сам подавал им понюхать цветы, наэлектризованные около машины, как будто за оброки и обоз. Тетушка и сам Василий Иваныч долго изволили смеяться над старостой Глахтионычем, когда он откидывал назад свой нос, похожий на бутылку, от стакана, щелкнувшего его электрической искрой, или от барских цветов, которые, вместо запаху, давали ему в нос тоже порядочный щелчок. Долго не забывалось после испуганное лицо мужичка Калистратки, или сморщенный нос почтенного на деревне старика Аввакума, и смеялись, вспоминая мужиков-дураков, не только тетушка с племянником, а даже и сам неподатливый на смех, простодушный и тысячедушный барин Василий Иваныч. Сам староста, по приезде в деревню, хвалился перед мужиками и женой, что господа его, вместо водочки, милостиво потчевали какой-то чертовщиной, и что их барская милость изволила даже над ним посмеяться и пошутить.
Иногда фокус-покусы корнета принимали какой-то странный вид. Племянник, например, зажигал на тарелке камфару, и надевши на себя простыню, в виде савана, выходил к тетушке синий и бледный, как мертвец, так что слабонервная тетушка начинала пищать: «Уйди, Аксан, я не могу тебя так видеть! Это ужасно, ужасно, ужасно!» Впрочем, Александр тотчас понимал значение этого слова: «ужасно» – тотчас гасил камфару, бросал тарелку и бросался к тетушке успокоить ее родственными поцелуями. Иной раз он стрелял в себя в зеркало и при этом подмечал в глазах тетушки не только испуг, a даже и слезы. Однако, к чести корнета, эти фокусы были не часты. После такой шутки обыкновенно на целые недели начинались опять прогулки да катанья по вечерам, да читанья по ночам, да такие литературные прения, что просто только уж махни рукой.
Сам Василий Иваныч заметил наконец, как необходим в доме его племянник, и тотчас предложил ему распоряжаться, как у себя дома, и даже шугал иногда за беспорядки прислугу. A к чести корнета сказать, он не выходил из повиновения дядюшке и, по приказанию дядюшки, так иногда носился по дому с чубуками, что дул решительно напропалую и встречного и поперечного, начиная с маленьких казачков до седых малых, лет в пятьдесят. Справедливый историк Иониха отзывалась об этом обстоятельстве так: «Господь его ведает, что с ним такое опять, верно препритчилось?» A Марфуша разрешала это просто: «Да вишь, опять, знать, черти на нем поехали».
По летам Василий Иваныч предлагал оставлять себя в городе, для воспитания детей, или окончания каких-то дел по залогу имения, a племянника с тетушкой отправлял в деревню хозяйничать. Хозяйство корнета по деревне шло отлично. В отъезжих полях производились беспрестанные набеги на русаков, a иногда доставалось и самому серому волку. Тетенька Марья Александровна изволила часто сама порскать[28] с племянником в отъезжем за косыми и за вредными волками.
Вот, читатель, те личности, которых и глупый Ванька-скот выучился наконец называть своими господами. Теперь уже несколько лет, как живут они вместе. Племянник давно уже забыл о том, что он приехал к дяде погостить. Сплетник-свет называет корнета «адъютантом Марьи Александровны» и «берейтором самого Василия Иваныча», a Василия Иваныча – не понимаю за что – отхватывает «чудаком» или «дураком». Я, со своей стороны, желаю им много лет здравствовать; остается познакомить вас с самым домом.
Дом Василия Иваныча стоял на главной улице в городе, значит, нечего и добавлять, на какой, – вы сами скажете: «конечно, на Дворянской». Характер барского дома в губернском городе тоже известен, следовательно, и описывать вовсе бы не нужно; да вот обстоятельство: характеры хозяев были очень различны, поэтому и дом этот принял на себя отпечаток вкусов утонченной барыни, уланского корнета да простого барина-степняка. Положим, вкуса Василия Иваныча никто не просил, да так как он был главный строитель и производитель работ, так нельзя же было утерпеть, чтоб не подпустить и своих соображений и знаний архитектуры, тем больше, что Василий Иваныч совершенно уверен был в том, что он решительно знает вкус своей барыни. Вот из этой-то катавасии и вышло что-то такое, что составило не только особенность, a даже и оригинальность этого дома. С улицы он украшался лепными амурами, держащими или сидящими верхом на вензелевых буквах самих хозяев; со двора он украшался двумя высокими, как трубы, пристройками, называемыми передним и задним крыльцом. Передняя труба с своим чистым окном смотрела, чрез каменные ворота, на улицу Дворянскую, a задняя, у которой окно было с ледяной бородой от помой, тазов и прочей гадости, смотрела через деревянные заборы в глухой переулок. У среднего крыльца наблюдатель мог бы заметить песочек и золу, насеянные казачками дорожкой до кухни, а у заднего можно было видеть только страшный ледяной бугор, на который, в течение зимы, плескали все – и помои, и тряпки, и кости, и картофельную шелуху из детской, и объедки, и целые ломти хлеба, и стоптанные башмаки, и даже беззаботно выброшенные ложки и вилки и множество битой посуды со стеклом. Самый чистый божий снег и тот около этого заднего крыльца был бессовестно испятнан и исполосован барскими людьми, как будто затем, чтобы подогнать его под цвет желтый, которым обыкновенно раскрашиваются у нас все барские дома, в том числе и дом Марьи Александровны. Парадное крыльцо этого дома представляло какой-то семиступенный высокий пьедестал, на котором, вместо статуи, вечно красовался петербургский человек во фраке и белых перчатках, да по временам еще выбегали казачки, которые беспрестанно менялись, как часовые. От крыльца до прихожей тянулась длинная стеклянная галерея, с окнами на кухню и в зал, так что гость, проходя не скоро, мог окончательно видеть, что делается на кухне и что делается в зале. Стеклянный этот коридор упирался в известное место и по бокам имел две двери: направо – в лакейскую, налево, через двор – в кухню и людскую. Дверь лакейская была обита клеенкой и ободрана бариновой собакой Алоизой, a притворялась веревкой, на которой был привешен кирпич, зашитый в мешок. Лакейская имела даже швейцарское кресло с высокой спинкой, на котором обыкновенно, вытянувши через всю лакейскую ноги, сидел петербургский человек, поглаживавший эспаньолку и читавший «Отечественные записки», так что приезжающие гости называли его не иначе, как «домашний маркиз», и обращались к нему с вопросом уже как к человеку, a не как к Павлу, или казачкам. Зала и гостиная были обыкновенные, большие светлые комнаты, с гардинами и бутылями
