на окнах, с желтыми крашеными полами и плафонами, расписанными альфреско, на которых изображены были барабаны и птицы, цветы и флейты, ноты и яблоки, лиры и грифоны, вонзившие свои крючковатые носа в какие-то крепления или завитки. Для полноты картины тут не доставало только амуров, о которых Василий Иваныч и очень было хлопотал, но вот беда: художник сибирский решительно отозвался, тем, что тельце амуров он делает неискусно и, пожалуй, не ручается за себя – может испортить этим и потолок. Кроме обыкновенного золота, бархату, бронзы, ковров-гобеленов, цветов и новомодной мебели, в гостиной, кажется не было ничего особенного, разве известная нам высокая эстрада, с которой губернская барыня, как Штраус, задавала тон своему домашнему оркестру, составленному из гостей, выбранных собственно по ее вкусу.
Три же отдельные характера хозяев сильно выразились в трех отдельных кабинетах жильцов.
Кабинет Марьи Александровны был, конечно, так же изящен и роскошен, как сама хозяйка. В нем, конечно, был камин с зеркалом самой изящной работы, первого архитектора в городе Сибири, и обыкновенная принадлежность всех наших каминов – часы, на которые никто и не смотрел, кажется, года три, потому что эти часы черт знает как шли! и стояли собственно только, как бесполезное, но дорогое украшение комнаты. На стенах французские обои с алебастровыми консолями, на которых танцевали еще гипсовые Тальони и Гризи, и между ними, из самой великолепной золоченой рамы, выглядывала самая невинная головка Греза. На противоположной стене на таких же консолях, стояли важный капуцин и старик, который вовсе не смотрел на Тальони, потому что был слепой. Между капуцином и стариком, в пандан головке Грезы, выглядывала из рамы какая-то полунагая одалыка[29], да с такими увлаженными очами, что Василий Иваныч по средам и пятницам на нее не смотрел. На великолепном резном столике стояла изящная чернильница, величиной с миндальный орех, колокольчик с амуром, сидящим на нем верхом, не совсем великолепная коробочка, клееная корнетом, и два миниатюрных портрета: с творца детских коробочек, который представлен был в пиджаке самого любимого цвета, и с Василия Иваныча, в медвежьей шубе и шапке, как будто он сейчас опять отъезжает в деревню – устраивать свои дела. Кругом же Василия Иваныча, амура с колоколом и чернильницы с розовыми чернилами были уставлены изящные стеклянные кораблики, корзинки из разноцветного стекла и прочие недолговечные произведения какого-то немца, знаменитого творца пустяков. Вся косметическая штукатурка, флаконы и пудра, и даже самые необходимейшие в свете платочки для чищения чистых ногтей – все это, как самое нужное, было поставлено прямо под рукой. Впрочем, Марья Александровна, по тонкому ее вкусу, никогда не превращала своего кабинета в магазин: легкие, как солома, ее этажерки были вечно пусты и не загромождались даже и самыми изящными пустяками; на одной только валялось в беспорядке несколько французских книг, да стоял на верху, на коленях, смеющийся амур, держащий в руке выверенные самим Василием Иванычем часы. Словом, в комнате этой не было решительно ничего вальяжного, откупщичьего или слишком мильйонного. Сами смеющиеся ковры, сами живые великолепные цветы и сам волшебный китайский фонарик в потолке и даже самый воздух, напитанный теплом и ароматом – все говорило ясно, как бы можно тут покойно и весело пожить. A между тем тяжелые портьеры на окнах, не пускающие сюда и живой улыбки красного солнышка, между тем печальные взоры живых и роскошных цветов, и самый мертвый образ великосветской моей барыни, все повторяло только одно: «Фу, какая здесь мертвая и безысходная тоска!» Самый живой и веселый гость-хохотун, посетивший на полчаса эту милую комнатку, думал здесь только одно: «Господи, когда я выберусь отсюда на вольный свет?» Вот вам кабинет настоящей русской барыни-аристократки.
Кабинет корнета был замечателен в своем роде. Кабинет Юбочкина представлял смесь учености, искусств, охоты и сапог. Стол был завален бумагами и книгами, из которых выписывались целые десятки страниц, – не понимаю, для чего. На столе этом, как главный признак учености, стояла электрическая машина, банки с китайскими и бенгальскими огнями, склянки с кислотами, флаконы с духами, новоизобретенные отвертки и особливые приборы для ружей, футляр для разобранных штуцеров знаменитого Минье[30], гарусом и шелками расшитые ошейники для борзых, золотом вышитые для легавых, и великолепная ермолка с кисточкой, шитая самой тетушкой, которую, впрочем, корнет не носил, будто бы из уважения к изящной работе. На стенах страшные арсеналы ружей, кинжалов, ятаганов и всякой восточной дряни, решительно никуда негодной, ягдташи волосяные и бечевочные, шелковые и ременные и всевозможные, наконец с рогами для травли борзых и с рожками для насыпания пороха. Фляжки для рому, водки и вина, висящие на прочных снурках, и по углам, начиная с переднего, полные этажерки чубуков и трубок, безо всяких, впрочем, украшений, просто имеющие внутреннее достоинство черешни, гордовые[31], палисандровые, грушевые с коленцами и наконец даже хрустальные. На полу раскинуто две шкуры волков, убитых будто бы самим храбрым Юбочкиным в упор из пистолета, да тут же сброшенная со стола засушенная лапа медведя и нога коршуна-ягнятника, стоящая на когтях, как подсвечник. В углу гардероб с пиджаками, четырехэтажный комод для галстуков и узеньких брюк, да еще отдельный трехэтажный комод собственно только для сапог. В последнем валялись (теперь уже в небрежении) и те дорогие литографии нагих турчанок и сапожных сцен, которые до появления страшного арсенала оружия, в первый год, висели здесь на стенах, но теперь, как видите, оружейный арсенал их совершенно вытеснил. Ну, кажется все? Ах, нет, виноват, чуть-чуть не забыл самого важного: все стекла на окнах корнетовского кабинета были исписаны алмазным перстнем и Юбочкин расчеркивался на них самым отчаянным образом. Между фамилией хозяина, повторенною несколько раз так же бессмысленно, как и «милостивый государь», были тщательно выписаны вензелевые буквы M и А, то отдельно поставленные одна от другой, и даже разделенные еще – не знаю зачем – запятыми, то рядом поставленные безо всякой запятой, то, наконец, вставленные одна в другую и плотно соединенные завитками. Буквы эти так занимали корнета, что он под конец выучился писать их бойко и хорошо.
Кабинет Василия Иваныча имел свой оригинальный характер. Заметнее всего был в нем массивный шкаф, стоящий в переднем углу. Шкаф этот украшен был столбиками и пилястрами, над ним треугольный фронтон, в средине которого, вместо слухового окна, было вырезано своим собственным столяром, Левушкой, большое всевидящее око, a над всевидящим оком утверждена деревянная корона с узорным восьмиконечным крестом. Значит, шкаф этот исправлял здесь должность кивота и был разделен на две половины: в верхней, со стеклами,
