обернись – на все стороны можно помолиться человеку богомольному. Тут была и Иониха, в должности отставной козы-барабанщицы, за древностью лет, живущая на свете, кажется, только за тем, чтобы пересказать Васе свои старые сказки, да еще разнюхать с Васильем Иванычем его шараповский табак. Память Ионовны в последние годы сделалась так слаба, что она уже перестала рассказывать и о путешествиях своих на богомолье, и рассказывала уж только о покойниках да мертвецах, об омраках[34], оборотнях да киевских ведьмах; больше ничего уже не могла рассказывать старая Иониха.
Тут были и девушки самой Марьи Александровны, бегающие через двор и зимой и летом в кисейных платьях, с бархотками на шее или голове, и в таких безобразных юбках, что они катались в них через двор шаром; тут были и девки из девичьей, девки-швейки и мастерицы, шьющие, вяжущие, кроящие, порющие, вышивающие, плетущие кружево, шушукающие по закоулкам с парнями и вечно болтающие, – эти в ситцевых платьях, с платками на шее, но без бархаток и без юбок, как столбы; тут были также и горничные девчонки Пишка и Манешка и Аксюшка-долговязая, в пестрядинных[35] платьях, и зимой и летом в шерстяных чулках без подвязок и в толстейших грубых башмаках, собственного произведения учителя Асафа, и вечно вяжущие шерстяной чулок, по урокам, и вечно взапуски бегающие в застольную и прачечную за девушками Марьи Александровны. Тут были и прачки в платках с хохлами, что-то вроде русской бабы, и были прачки без хохлов, молодые, под гребенку, как девки; – последние так звонко визжали свои песни, что сам Артамон Артамоныч, слушающий их с заднего двора, давал им от себя на водку, а Василий Иваныч сам приходил к ним к прачечную, чтобы подпустить им от себя октаву. Тут была и Фетинья Роговна, чахотная, для всей дворни стряпуха, всю ночь тыкающая сухими кулаками в квашню, величиною в киноварный чан, и весь день ворочающая чугуны, величиною с мыловаренные котлы, поутру стряпающая горох или кашу, день-деньской подающая и убирающая со стола, а вечер до полночи устанавливающая страшные людские чашки на объедение тараканам, которые здесь заботились о чистоте еще более, нежели сама Фетинья Роговна. Тут была и коровница Лепестинья с вечной дойницей и ситечком, с накинутой крашенинной шубенкой на плечах и с шлыком на голове. Тут был даже и Левушка-балагур, в должности коровницы, надевающий платок на голову и отправляющийся смело доить Буренку-пырунью, говоря ей в успокоение: «Стой, стой, матушка, Буренушка, не я тебя дою, доит тебя Лепестинья!» А бороду Левушка-балагур подвязывает платком, чтобы глупая Буренка, корова барская, принимала его за действительную коровницу Лепестинью. Тут же, на этом барском дворе, вечно торчали и соседние животные Ванька-рыжий и Матюшка-разбойник, на которых вся дворня целиком кричала: «Я вас, чертенята!» – несмотря на то, что чертенята эти были лет по пятнадцати, но только притворялись младенцами, потому что вечно ходили в одних рубашонках.
Тут было еще многое множество всяких ремесленников и людей мастеровых, казалось бы, людей до того наконец бесполезных, что человек, имеющий свежий взгляд на вещи, непременно не утерпел бы, и сказал: «Да на кой черт он держит такую ораву?» И уж верно бы оказалось, что этот господин с свежим взглядом верно какая-нибудь приказная строка, дослужившаяся до коллежского асессора в Петербурге, из простых, или еще скорее из поповичей, а не наш брат столбовой русский помещик. Василий Иваныч просто прямо в глаза сказал бы человеку со свежим взглядом: «А ты, брат, видно не смыслишь в этом деле ни уха, ни рыла! что я, сам должен, что ли, становиться на запятки за женой, или сесть кучером да ехать с барыней по городу? Самому, что ли, мне чинить стол или сапоги, замок или колесо, халат или кофейную мельницу?» Оно и действительно так: один, например, кучер везет со двора Марью Александровну, другой везет в церковь Василия Иваныча с Шустихой, третий везет уланского корнета на охоту, а четвертый везет с того же двора навоз, – вот все они и разъехались! Возьмите вы в пример и поваров: положим, от плиты они и не разъедутся, а все необходимы оба: один хорошо умеет в паровой кастрюле зажарить бекасов, которые привозит уланский корнет с счастливой охоты, умеет шпиговать уланских зайцев и тетерев, умеет творить самые легкие бисквиты, пудинги, воздушные яблочные пироги и сухие пирожные для Марьи Александровны и уланского корнета; другой на все манеры: и с репой, и без репки, и с картошкой, и без картошки, и с огурцами, и с арбузными корками, отличным образом варит дворянские ленивые щи, поджаривает бураки, разрумянивает капусту, самым тонким и деликатным образом подпускает маслица во щи и стряпает наконец самую упрелую гречневую кашу для Василия Иваныча с карлицей, для камердинера Мирона Ерофеича, нанятой няни Власьевны с Макарихой и еще для кого-нибудь из казачков, кто половчее и успевает словить вперед других. Пожалуй, бухнет какой-нибудь советник, что и одного, дескать, кучера довольно… Конечно, довольно для советника – он целый день едет только на креслах в присутствии, – а русский помещик не советник; так смотришь, ему и нельзя жить без четырех кучеров: на то ведь они и помещики, чтобы разъезжать, скакать, лететь и стремиться куда-то, особенно в настоящее стремительное время, и рыскать еще из города в деревню, да из деревни в город. Положим, что какой-нибудь русский купец Брюховицын и сказал бы о столе Василия Иваныча: «Брюхо богу не молится; ему все едино, что хлеб, что мякина!» Совсем нет, врет Брюховицын: Марья Александровна, например, скорее умрет, а уж не будет есть щей русских, или еще хуже, разопрелой каши, да еще так, как ест ее Василий Иваныч, то есть с постным конопляным маслом. Марья Александровна к постному не привыкла: она плюется, когда увидит, что Василий Иваныч наливает себе в тарелку постное масло; она делает при этом такую гримасу, как будто в самом деле из бутылки в кашу прыгнула лягушка, а не постное масло, и даже не вытерпит, непременно скажет: «Фу! какой у тебя, Василий Иваныч, странный вкус – ешь ты с сапожным маслом!» А Василий Иваныч от пирожного будет голоден, а соусов, например, терпеть не может, и отзывается об них так: «Это, говорит, кисельная немчура, больше ничего»; а зеленого соуса с яйцами так просто не может видеть. Не ест, да и только: «На что, говорит он, похож! Ведь это просто скверность!» Вот, значит, повара-то оба и необходимы. А тут, как рассмотришь, так и самые
