младшем Васином брате, Ваньке-скоте. Маленький Ваня, увидя окончательно, что мама его не любит и по какому-то вечному недосугу нисколько им не занимается; бабушка Чудиха не учит его ни богомолью, ни гаданью; бабушка Иониха не рассказывает ему своих сказок, переселился решительно на задний двор к крестной маме, в скотную избу, и стал там подробно всматриваться, как дядюшка Вавила рубит соломенную сечку для барских скотин, а тетушка Лепестинья напаивает с пальца глупых телят; да стал окончательно знакомиться со всеми барскими курунами, свиньями и поросятами.
Глава XI
Великолепная барыня Марья Александровна требовала все только денег, денег и денег, а раболепный Василий Иваныч все по-прежнему подносил ей пуки и кипы ассигнаций, – и дошли они в течение десяти лет до того, что Василий Иваныч стал уже подумывать о том: «Не заложить ли ему деревушку, хоть душенок во сто?» или: «Не призанять ли хоть пустяшную сумму тысченок в пятьдесят?». Вот со времени этого вопроса Василий Иваныч и стал больше разъезжать по деревням, да заниматься хозяйством. Впрочем, хозяйство Василия Иваныча, как и всякого неопытного нашего барина, оказалось крайне бестолково.
Василий Иваныч начал свое хозяйство тем, что вздумал не на шутку скаредничать в мелочах, предполагая этим сколько-нибудь устроить дела. Он, как бузулукский помещик, вначале оказался крайне недоволен своим кротким и смирным приказчиком Лупычем и грозил ему беспрестанно в письмах, что вместо его наймет немца или поляка; а приезжая в деревню, так всякий раз распекал Лупыча, что тот и в самом деле, вместо главных статей хозяйства, принялся со старостихой считать по два раза куриные яйца да по три – бабьи тальки[38]. И все-таки оказалось, что дальше яиц и талек Василий Иваныч в хозяйстве не смыслил ровно ничего! Самые верные записывания яблок с барского сада, самый мед с барского пчельника и прочие ягодные, грибные и натурой принятые поборы-крестьянские – были совершенные пустяки относительно к тому, сколько требовала в зиму Марья Александровна.
Самое пребывание Василия Иваныча в деревне и самое приграживанье[39] крестьянам, чтоб они работали усерднее, – было похоже на такое наставление, на которое русский мужик обыкновенно отвечает так: «Ну, упрыгаешься, барин, устанешь; сколько, брат, ты так не зевай, – мы ведь вечно этакие…» – и затем дело все-таки шло по-старому, и крестьяне работали себе по виду ни шатко ни валко, ни на сторону – словом, как и всегда работает неказисто наш сильный и трудолюбивый мужик. И оканчивалось это тем же, что Василий Иваныч, уставши кричать, разбирать и увещевать мужиков, плевал наконец на все, и действительно уезжал в город, сильно приказывая приказчику своему Лупычу – беспрестанно доносить ему, что делается по деревне.
Не успевал еще барин оглядеться по приезде, смотришь – уж получил от приказчика рапорт, – точно писанный по форме, – всегда почти вот такого содержания:
«Ваша благородия милостивейший государь кормилец наш батюшка барин Василий Иваныч, отец! Сим имею честь донести вашей барской милости, что в вашем имении по сие число состоит все благополучно и исправно. Работают мужики оченно усердно во все барские дни. Федоска переломил ногу, а жнитво барское, по приказанию вашей барской милости, я начал на другой день, хоша мужики сказали: все зелена еще, погодить денек. А я им сказал: барин приказал. Чаво годить господские приказания? Вот они, батюшка кормилец, начали на этот же самый день, как приказали ваша господская милость.
При сем отправляется на сих подводах лошадь и две шкуры вашей барской милости, свиная тушка пожирнее, как изволили приказывать, овса четыре четверти для вашей господской милости, муки ржаной девять четвертей для людей, яиц четыре сотни вмести с ключницынскими, а старостины отдельно две сотни постарше, да еще дегтя один пуд, да еще мочал два пучка, да еще кислой капусты две кадычки для людей, с полпуда сала на смазку барыниных колес, четырнадцать гнезд веников для парки вашей господской милости в баню. За сим остаюсь для вашей барской милости богомолец на многие лета Федосей Лупов».
«Ага! вот каков я! У меня видно все делается живо!» – думает Василий Иваныч, и затем тотчас закричит своего камердинера Мирона Ерофеича, которого для сокращения называл только по отчеству, да по отчеству тоже сокращенному.
– Эй, Ерофей! пожалуйте-ка сюда, милостивый государь! ну-ка, братец ты мой, занеси-ка вот это все на приход. – Вот, тут прочитай, так увидишь!.. пошугал я там их маленько – ну, и принялись теперь за дело!.. Это что же выходит? – Дай-ка сюда письмо. – Я сюда приехал, кажись, двадцатого?.. Воскресенье, суббота, – так!.. Ну так, значит: с восемнадцатого у нас уж начато́ жнитво!.. а? каково?..
Мирон Ерофеич, ничего не понимая в жнитве, улыбнулся.
– Нда-с! с нами не шутите-с; нет-с! мы этого не любим; у нас держите-с ухо востро!.. А что, Душегубов без меня сегодня не был?
– Никак нет-с.
– Да ты, я думаю, и не слыхал еще, что ваш соседушка здесь?
– Никак нет-с, не слыхал.
– А, то-то же! здесь медведь, здесь! не знаю, зачем только привалил в город? а что-нибудь не даром… Прелюбодейкино свое уж тоже не хочет ли хватить по боку? Жиденько у него все больно уж стало; ай-ай, тоже тонко; того и гляди по опекунским расползется… Ну, завтра, значит, пролетит? Вот, я думаю, расхвастается опять о своем хозяйстве! понесет чепуху молоть! Сделай милость, не забудь – напомни ты мне об этом письме завтра. Христа ради не забудь. Хоть раз похвалюсь, что у меня раньше его начали жнитво. Дай-ка мне одеться, да пока я гуляю, ты тут и запишешь приход. Павлу вели там принять и взглянуть, все ли привезено; записку ему прочитай.
Затем барин отправлялся гулять, а лошадь с мочалами и капуста с барскими шкурками заносилась на приход в городскую книгу по дому.
Но этим только и оканчивалась вся экономия Василия Иваныча по городу. Да экономничать в городе русскому барину казалось даже и неприлично: от графа Трахтарарах он слышал беспрестанные рассказы только о том, как русские помещики мотовством поддерживают за границей славу русского дворянства; об этом же он старался здесь у себя дома, и верно оскорбился бы жестоко, если б кто-нибудь осмелился сказать об его аристократическом доме: «Что дом Людоедова уже падает, и что теперь он совсем не то, что был прежде». А об Марье Александровне и говорить нечего: расслабленная Марья Александровна верно никак не пережила бы такого позору, который приносит с собой бедность, – она непременно умерла бы с горя, что, кажется, и на самом деле случилось
