на час-с; да-с, ни на час-с! Жена-с, дети, дом тоже – везде все деньги! Вот, отопить этакий, – и то чего стоит! Домишка хоть куда, – как ты думаешь?
Василий Иваныч обозрел потолок; староста туда же посмотрел за барином.
– Чего не домишко, отец, это ли еще не домишко? едешь, вон, к городу-то, так верст за десять крышка-то зеленеется.
– Э! уж будто и видно наш дом так далеко?
– Право слово, отец, с девятой версты.
– Вот как! а я и не заметил этого: надобно когда-нибудь посмотреть, – из деревни поеду. Ну, а как ты думаешь, нельзя ведь без дома?
– Что и говорить, отец! Без домку уж как же вашей милости? Что без домку?..
– А ведь хорош, Глактионыч… Как ты, братец, думаешь?
– Чего и говорить, отец! Первеющий таперича дом во всей Дворянской будет вашинский.
– А! то-то же. Каковы мы с Машуркой!
– Гоже, отец мой, гоже! Чего и баять. (Староста вздохнул.) Ваше все добро, батюшка-барин, что уж и калякать об эвтом самом! На то вы и баре, чтобы жить эвдак… примерно – не по-нашенски! – И староста обозрел потолок с лепными амурами.
– Нельзя, Глахтионыч, нельзя, дружок, иначе. Да вот тебе пример: слыхал ли ты, на свете живучи, этакую чудушку, что люди за службу платят денежки? Верно, нет? – то-то же! Я вот, например, теперь называюсь: почетный смотритель, – так не мне, братец ты мой, платют жалованье, a я же плачу! Я же должен отсыпать из своего кармашка. Да!
– Да как же это, батюшка?
– Да так же, матушка, Дорофеюшка: служба такая. От этого, вишь, он и называется «смотритель почетный!» тут из чести, значит, надо служить, по-дворянски, а не из-за денег. Понимаешь? Ага! то-то же.
– Каких, знать, служений не бывает у вашей милости!
И староста вздохнул.
– Или, например, теперича, я член благотворительного заведения: ну, тоже должен от себя этак временем, – нельзя!.. Все денежки, везде денежки!..
– Ну, в добрый час молвить, отец: поди, я чай, на все достает ведь?..
– Так-то так, да ведь уж много больно и идет-то их, Дорофеюшко; ай-ай, братец, много ухает – ведь просто страх!
– Ну, что много уж сухотиться-то, кормилец? Авось, отколь ни на есть еще пошлет Господь вашей милости! Дай только вот бог здоровьица вашему благородью.
– То-то, вот здоровьица-то и мало у вас. Не можется вот все: поясница, шут ее обдери, как-то все блажит.
– Храни Господи! А ведь, что, кажись бы, вашему здоровью: тяготы вы большой не носите, отчего бы, кажись?.. Вишь, знать, письмо-то одолевает больно?.. Да! и это не шуточная работа: поди, я чай, повози-ка его день-от-деньской по бумаге. Легко верно, знать, перо, да не больно! Вот это видел я вот тоже Михала Матвевича – станового: такой испитой, бог с ним, что и!.. страх Господен! А тоже этак вот на спинку жалуются: исписался, говорит, весь, братец, Глахтионыч.
– Да, верь ты им, «исписался!» черта с два – «исписался!» Знаем мы это «исписанье-то» давно: кутнул неосторожно, вот оно и отдалось, чай, в спину-то?
– А может статься и так, Господь их ведает.
– Да чего, «Господь»? У них уж манера такая: они все на писание сваливают, – это так уж испокон веку и ведется. Все вишь, царская служба изнашивает человека! Знаем мы эти царские-то службы; ты уж, мол, как, Михайло Матвеич, ни сказывай, – знаем мы вас, гуськов лапчатых!
Староста улыбнулся.
– Ах! да что же это, я тебе… и забыл, экой какой!.. Эй, малый!..
Высунулся казачок.
– Поди, ступай к Макарихе: кланяйся ей от нас, вот с Глахтионычем, скажи, чтоб она дала тебе водки, а ты приди сюда и попотчуй вот старосту.
– По-што, кормилец, еще уж водки-то?
– Я, братец, услуг не забываю: я, братец, не такой человек.
– Да я и так доволен вашей милостию, батюшка! Завсегда-таки скажу: «Вы у нас барин теперича – одно слово!»
– Вот как расхвалил! Ну, так на-ка вот, выпей-ка за это.
Василий Иваныч сам налил и поднес старосте Глахтионычу.
Староста выпил; вытер даже кулаком с усов своих барское угощение и, крякнувши окончательно, уже посмелее завел разговор:
– Так-с, так-с, батюшка-барин; чаво уж тут кривить душенькой-то перед вашей барской милостью? Знамо дело теперича: у вас денежки идут… Оно не даром знать бают: «Большому кораблю, большое плаванье». Вестимо оно: да-ка вот мне теперича хоша, примерно, половину вот этакой кучечки, что я? погиб человек! пра-аво слово так, чисто погиб!..
– Ой ли?
– Да ей-богу, сударь, так; от сухоты-то одной так помрешь теперича, али, пожалуй, с думы эвтой самой удавишься.
– Что уж больше? Врешь, чай, не удавишься? Найдешь небось и ты горшочек с деньжонками?
– Право слово, нет: ей-богу, сударь, не найду!.. Как перед богом, теперича перед вами, в напраслину божиться не-по-што! Что наш брат, мужик? Правду бают: «мужик-дурак» теперича. Он и денег-то, поди, я чай, боится: по эвтой самой причине, что и в руках-то они у него не бывывали, отродясь. Дурак он и есть за эвто самое. Ну, а ваша милость знамо…
– Эх, Дорофеюшко, любезный друг, верно ты не слыхал пословицы: «и через золото слезы льются».
– Не што она бывает, сударь, и этак в иной раз; а все, чай, с золотом-то плакать веселее?
– Пожалуй… Ну-ка, вот, выпьем с тобой по единой. Слыхал ли ты, братец, вот это: «Когда-то ехал чижик в лодочке и был он в адмиральском чине; так не выпить ли нам водочки по эвтой вот причине?»
– Надоль, батюшка, еще для чижа-то, кабы уж не того?..
– Что, чай, не спьяниться бы? Эк куда хватил! с двух-то рюмок!
– Слаб ведь, отец, на эту дрянь.
– Ну, экая важность: пошел, да выспись. Чай, не с деньгами поедешь отсюда, из кабинета-то, пустой?
– Оно вестимо так, кормилец. Чего уж и баять об эвтом.
– Ну, так что ж и толковать! Вот из деревни – с оброками! ну, это другое дело: так надо себя поберечь. Я всегда как толкую: «Что это все равно, что едешь с своей головой». Вот там пьянство в дороге не годится: да, пожалуй, аще и замерзнешь, как зимой это случится. А здесь, брат, при мне можно: я знаю, что ты с этого пьян не будешь, это дудки, а так покуражишься немного…
– Коли же, кормилец, в дороге, разве я уж не возьму это в толк, – чай не маленькой?
– Ну, так об чем же и толковать. Пей! Пей, тебе говорят! а то я, брат, и за пазуху налью, ты ведь знаешь меня!
– Да я, батюшка!..
– Пей, пей! тебе говорят!
Нам уже известно, что Василий Иваныч был барин
