этим людям в голову: вы, говорит, помещики, вам все – ничего! Слышите? вам ничего!.. Нет, наткнул бы я вас, господин Пырсиков, хоть на часок, потолковать вот с этаким олухом царя небесного, как мой Дорофей, так небось вы, милостивые государи, и от поместьев-то бежали бы черт знает куда! Они себе, эти господа, воображают, что помещик так уж себе и лежит только на диване, и лежит, и не встает уж никогда! Нет, встает он! Ей-богу встает! да еще как встает! не хуже вас самих, господин Пырсиков! Да-с! Подите-ка, покричите вот этак часок-другой, как я с моим Глактионычем, так тут как раз и горло тебе перехватит. Да-с! А эти казенные господа и понятия не имеют о том, что значит быть помещиком и управлять – особливо как следует управлять именьем, добросовестно. Это такой труд, такой! что эти господа и вообразить себе не могут. Такое… такая…»
И Василий Иваныч совсем уж начал засыпать.
В дверях вдруг кто-то кашлянул и даже шаркнул ногой, чтоб обратить на себя внимание барина. Василий Иваныч вскинул глазами на нагоревшую свечу, на столбики своих оброков и сердито спросил:
– Кто тут?
– Я-с, батюшка, Павел-с…
– Ну, что тебе нужно?..
– Да я-с думал, вы одни теперича – послободнее: так пришел было вам доложить.
– Что доложить? Говори.
– Да ярманка, сударь, подходить, так надобно… ведь закупить всего… Приказу какова не будет ли к завтрему?
При слове «ярмарка» Василий Иваныч так легко вскочил с дивана, как будто кто-то сказал ему: «Не пора ли идти на службу?» Лицо барина из сердитого приняло такое веселое выражение, как будто он был очень доволен тем, что у него есть такой заботливый Павел, который не только не пропустит ни одной ярмарки, а сам же напомнит барину, что пора пришла делать пудовые и годовые запасы.
– Ярмарка, ярмарка! – говорил он, потирая себе руки, точно полицмейстер перед ярмаркой. – Я об ней уж подумывал слегка-с, Павел Кузьмич, – да-с; подумывал-с! Не мешает и купить-с чего-нибудь на ярмарочку-ей, да-с!.. не мешает-с!
– Что, сударь, прикажете?..
– Да вот что-с… (Василий Иваныч запустил кулаки в ляшки) купите-ка вы нам-с… (Василий Иваныч встал с дивана и подошел поближе к Павлу) пудика два-три миндальцу-с, и горького, и сладенького; сладенького, знаете, побольше, а горькинького, конечно, немного: вам ведь уж это известно?.. Ну-с, так-так и сделайте! Да купите вы нам еще-с пудика два-три сырцу-с, да пудика-с два икорочки, да с пудик фисташечек, да с пудик изюмцу, да пудик, пожалуй, черносливцу. Впрочем, почтеннейший Кузьмич-с, черносливцу вы возьмете пудика с три-с; так-с! это ничего-с, не пропадет; только Христа ради помягче-с. Черносливец ведь вещь славная-с, да-с! желудок ли засорен – чем вымети его? – черносливцем; так ли? когда после обеда нечего делать – тоже полезно пожевать с горсточку. Отменная штука-с – черносливец, Павел Кузьмич, рекомендую вам-с.
И Павел Кузьмич улыбается.
– Что же бы еще-с вам сказать?.. Да, колбаски, колбаски, братец, честной колбаски ради Христа не забудь прихватить колбаски! Ты ведь знаешь ее?.. видал честную колбаску?
– Помилуйте, сударь, как не видать: когда уж я забуду честную вашу колбаску?.. я, признаться, и сам ведь парень не промах на чеснок-то, иной раз так закатишь, что кряхтится только тебе.
– Ну, вот видишь: так, значит, нечего об колбасе и толковать. Так вот что еще!.. не забудь ты купить… что бишь я еще хотел сказать? да, сельдей-то, сельдей-то подлецов не забудь, сельдей бочоночков с десяток, – это ведь вещь тоже нужная при доме. Ну, как без сельдей? Ну, скажи на милость? Чуть это этак подвернулся – все селедка да селедка, а не то так и две улетят. Что станешь делать? ведь не даром говорит русская пословица: «Что пожуешь, то и поживешь». Не подать – как будто нельзя, неловко, порядок того требует. Да не подай-ка, так и барыня опять так взвесит нашего брата, что ой-ой только будет! A что подашь, кроме селедки? Сыр-то нынче вон как жжется, – на полтинничек, говорят, уж поехал?
– Нет-с, получше-то, два с гривенкой просят, сударь.
– Ой! да что они, подлецы, с ума, что ли, сошли? или творогу у нас недостает в матушке-России: сделать, что ли, верно, не из чего? Это что же выходит? по рублю – сорок рублей, да по-другому – сорок, да по гривне сорок гривен, – четыре рубля: восемьдесят четыре рубля пуд! да на пять хоть, положим, помножим: пятью восемь – сорок; четыреста, значит; да так еще рублями набежит; так один сыр и выедет у нас на пятистах рублях? Свинство, ей-богу, свинство! чистейшие скоты! A еще говорят иногда: «Помещик, – говорит, – он: ему – что!..» Вот оно, помещик-то: не наестся, a только закусить ему дай, и то пятьсот рублей из кармана вылезет. Да еще это крошка одна, на одном сыре только!.. A попробуй-ка, разбери у помещика-то все другое-прочее, так тогда и увидишь, сколько он съедает.
– Да-с, батюшка Василий Иваныч, – соглашается со вздохом Павел: – как посмотришь да поглядишь, так и вам ай-ай много денег приходится проживать.
– Да так-то, брат Павел, много, что и конца им не видать к концу-то года! Вот хлопает, хлопает Ерофей счетами, да так и бросит наконец. Устанешь ведь, брат, как ты там не борзись: счет наконец потеряешь; плюнешь да так и скажешь: «Черт вас возьми, со счетами-то со всеми».
Павел на это только кашлянул, закрывая рот пальцами левой руки и ничего не ответил; Василий же Иваныч, желая растолковать тупому своему Павлу всю трудность жизни русского барина, спросил слугу: «А как ты, например, думаешь, ведь купец счастливее нашего брата, помещика?»
– Бог знает, сударь, как вам сказать об эвтом: каков купец… Иной одно званье, что купец…
– Да всякие, братец, счастливее, ты уж этого мне не говори: во-первых, он никогда не промотается, не так, как наш брат помещик. Ну, положим, ну, случился с ним грех: спустил вечером тысчонку-другую, – смотришь, он утром сорвал уж щетинку с покупателя: глядишь, у него опять и натянуло. А у помещика-то уж ниоткуда не натянет, нет, шалишь! Лентяй-купец, да не хочет торговать сам, ну, найми степенного приказчика, передай ему лавку по описи, из десятого, – или как они там делают? – процента, a там и сиди себе на печке с бабами, да подбирай денежки. A помещик, наш брат, найми-ка какого-нибудь черта, – хоть разнемец он там будь, – так он себя ему и покажет! так облупит, собака, помещика-то, как яичко; такие заведет тебе там на деревне немецкие фокус-покусы, да свекловичные, да чертовские заводы,
