дудки!.. А еще и дудки-то самые канальские. Нет, с ними надо по-свойски! С ними ты, любезный мой Павел Кузьмич, поставь себе за правило: ни в праздник, ни в будни, ни днем, ни ночью – купцу не верь ни на полушку. Слышишь, ни на полушку не верь, ни-ни! Надует, облупит, обдерет тебя, как липочку, – да! Ты не смотри на это, что он там возносит руки к небесам, да кладет их на грудь, приговаривая: «Перед богом, как честный человек говорю вам». И пусть он себе говорит, пусть хоть лопнет, говоривши, a ты все-таки торгуйся с ним зуб-за-зуб и не покупай до тех пор, пока он в третий раз не назовет тебя опять к себе в лавку!.. Вот тогда – купишь!..
– Да уж будьте покойны, сударь, я тоже кремень на этот счет.
– Ну да, так, так, братец, так-таки кремнем, железным кремнем и следует быть с ними, a то беда – чистый грабеж, обдерут, разбойники, решительно обдерут, как липочку обдерут, – да!
– Нет, не обдерут, батюшка Василий Иваныч, будьте спокойны, с меня взятки-то гладки.
– Ну так-так, пожалуйста: отправляйся, да закупи же все, как там прописано в этой записке.
– Слушаю-с.
– A денег у тебя не достанет – придешь, возьмешь еще; или, пожалуй, не хочешь ли вот другую такую пачечку, – там у тебя двести пятьдесят на ассигнации.
Павел даже испугался.
– Нет уж, батюшка, позвольте лучше прийти за этими в другоряд. Куда это я буду таскаться с такой прорвой денег-то по ярмарке? Да сохрани Господи, что случится! не ровен час – обронишь! да я тогда от страху-то одного умру!
– Я, братец, тебе верю, как себе, – говорил барин с расстановкой: – ты у меня человек честный. Не хочешь ли вон со стола взять теперь же с собой не только пятьсот, хоть тысячу, али больше того?
«Больше тысячи! – мелькнуло в голове Павла. – Да мы с Васькой моим и счету-то в тысяче не сведем, a барин мне доверяет этакие суммы!»
У Павла заискрились глаза от доверия своего барина.
– Служи, братец, служи, – я тебя вижу…
Барин потрепал верного слугу по плечу.
– И так, батюшка, кажись, все стараюсь: готов умереть за вашу барскую копеечку. Разрази меня Господь на сем месте, если я хоть крошечку…
– Служи, Павел, служи! Я тебя не забуду!
– Чувствую, сударь, и понимаю.
У Павла показались на глазах слезы.
– Ну а когда ты понимаешь, так значит, нечего об этом с тобой и толковать. И я тебя, друг мой любезный, понимаю! Ты ведь слуга верный.
– Всю жисть мою, сударь, теперича, кажись… И детки мои тоже, сударь, того… будут…
Голос старого слуги оборвался. Верный Павел заплакал.
– Служить верой и правдой, хотел ты сказать? так? Вот это благородно! это вот по-моему! – ну, так слушай же, мой почтенный дворецкий, Кузьмич-с Павел. За слезы эти верные мы вас сейчас порадуем вот чем-с. Слушай.
Василий Иваныч возвысил голос и заговорил четко и громко:
– За службу твою я одного из твоих сыновей отпускаю на волю, – да! это так свято, как то, что бог на небе, а я на земле!.. Которого – это ты решай сам.
Павел бросился к ручке барина. Слезы брызнули из глаз стоящего на коленях старика.
– Ну, пока это между нами. Встань, ступай.
Павел из кабинета барина вышел таким же одурелым, как и староста после трех рюмочек крепкой дворянской водки: судьба родного детища также опьянила отца.
«Которого – реши сам! – думал Павел, пробираясь через темный барский двор. – Нет, не выберу я сам! ей-богу, не выберу: оба равны. Которого мне сделать вольным? – ей-богу, не знаю!.. Оба кровные мои детища: за что ж я награжу одного? за что же я погублю другого? Не посоветоваться ли разве с женой?..»
Павел в каком-то странном забытьи остановился среди барского двора.
«Вот оно теперича и выходит… и видно стало… То-то он всякий раз все, бывало, скажет: служи, Павел, служи! Да опять как будто и помолчит. Что, думаю, барин все того? Ан вон оно, вишь, к чему клонилось тогда. Ну, дай ему бог здоровья! Теперь послужить, знать, за милость. Постараемся!»
Павел сделал такие три ленивые шага, как будто шел за чьей-то погребальной колесницей.
«Когда же и которого?» – в недоумении выговорило отцовское сердце, и опять остановился он, бедный, по середине двора. «Которого?» – повторил он печально, и затем, сильно махнув рукой, выговорил твердо: «Ну, буди Его святая воля!»
Через полчаса Павла закричали накрывать на стол. Через час поднялась там страшная суета и суматоха, потому что у господ ужинали какие-то новые гости. A через два часа Павел, совершенно замученный, чуть-чуть приплелся в чулан и почти не раздеваясь, ткнулся на оборвыши своего войлочишка.
– Скажи, мать, слава богу! – шепнул было он проснувшейся жене, крестя своих детей; но Марфуша так прожевала со сна «слава богу», что Павел поспешил задуть, чуя мелькавший сальный огарышко, и так, не разделивши ни с кем отцовской радости, от утомления скоро заснул.
С полночи Павел думал уже о том, как бы ему так уложить барские деньги, чтобы, боже сохрани, не обронить. Для этого он взял старый конверт из-под письма, засунул в него ровно двести и, разогревши на свече сургуч, припечатал пальцем. «Вот это готово! Теперь что сделать с этими?» – Он посмотрел на пятьдесят. Из пятидесяти взял он еще бумажку в двадцать пять, приложил ее тоже к конверту сверх печати и все это вместе завернул сперва в бумагу газетную, а наконец еще и в сахарную, и этот большой конверт забил в боковой карман сюртука и потянул еще, чтоб убедиться окончательно: не слабко ли выходит, чтобы, боже сохрани, не выпали. «Ну, а эти остальные можно, я думаю, и в жилет?» – И подумавши еще, он уложил и эти в жилет.
Чуть свет, начало уже подергивать его желание бежать на ярмарку. Скороговоркой отдал он приказание форейтору – заложить себе старого мерина-сивку и приехать за собой на базар к известному условленному месту, а сам не вытерпел, маленькой рысцой побежал вперед, чтобы заглянуть и на толкун, и на рогожки, и на крестьянскую ярмарку, и наконец даже на конную, не зная и сам, зачем; словом, побывать везде, где только можно, чтоб окончательно высмотреть и расспросить, нет ли чего новенького, а главное: нет ли чего дешевенького?
Неудивительно, если я скажу, что Павел так и не успел сообщить жене своей обещание барина – ярмарка была… Сорок лет Павел бегал на ярмарку, и сорок лет ярмарка
