по его желанию, на погреб или в кладовую – принести сынку прихоти, то в это время Вася уже расхарчивал, и когда принесут, он ни за что есть не станет; разве уж когда-нибудь после – ужо там, завтра, или пождет, не придумает ли его брюхо еще что-нибудь этакое новое да оригинальное.
Глава XII
Вот как хорошо, сладко, вкусно и даже приторно-вкусно жил Вася у тяти с мамой в течение десяти лет. Мудрая природа, как заботливая мать, дала ему все средства развернуть его физический вкус и понять почти всю сладость нашей разбалованной прихотями жизни. Что же из этого должно было выйти – это может вывести всякий. Вероятнее бы всего, Васька, как пшеничный купецкий сынок, – положим, хоть самарский, – утучнел бы и разжирел, обленился и бросил бы учиться, а потом от праздности сделался бы близким ко всевозможному пороку и кончил бы обыкновенно тем, чем оканчивают все слишком балованные мамынькины сынки; и об нем конечно также сказали бы сначала: «Верно, собака с жиру бесится», а потом уж как-то скоро и добавили бы: «Ну, собаке собачья смерть!» И Ваське моему точно так же барин закатил бы лоб за блудню, или сослал бы на поселение за пакости, но ничего похожего не случилось с Васькой! Заботливая мать-природа не допустила своего питомца и счастливца ни до чего подобного: сберегла она его и от собачьего беснования, сберегла она его и от собачьей смерти, сберегла она его, заботливая, и от многого, что могло бы случиться с ребенком обращенным, так как был обращен мой Васка! Сберегла его заботливая мать-природа для каких-то дел немаловажных. Но каких – вот этого-то я, читатель, теперь тебе и не скажу: читай и дочитывайся, если хочешь.
А теперь я скажу только вот что: зачем этой мудрой, заботливой природе было разрушать такое сладкое и сытное счастие ребенка? Зачем ему и всю жизнь не сидеть было над столом, удовлетворяющим его странной прихоти вкуса? Зачем ему и всю жизнь не питаться тем, что припасет ему заботливая мама? Зачем бы ему и всю жизнь так беспечно не ходить за птичками с Сучилкиным или Зудилкиным? Зачем так беззаботно не кататься по горам и оврагам? Зачем бы не остаться Васе тем, чем он есть в настоящую минуту – питомцем и счастливцем матери его, русской природы! Нет таки! внезапно и круто перевернулась опять жизнь ребенка и пошла своим путем! А куда? да пока еще и бог знает куда! Из описания и обстоятельств, окружающих Васю, это будет виднее. Самый же переворот опять только доказывает человеку одно: что есть высшая сила, которая, не спрашиваясь нас, все делает по-своему, и этим учит нас постигать ее могущество, поучает нас наконец тому, что все ее деяния, как бы грозны они для нас ни казались – благодетельны и для человечества в обидности, и для человека в частности, – и этим учит нас слепо предаться мудрому руководителю человека – Богу! Все совершается в человеке не само собою, как думают многие, но с высшею, сокровенною от нас целью, испытующей силу человеческого духа и научающей нас терпеть и страдать, а может быть, по тяжком испытании, и приуготовят вам страдальческий венец! Да если подробно говорить об этом, так наконец будешь вечно писать о благе творца к своему творению, и все-таки ничего не напишешь, и не выведешь, для чего Господь испытывает человека и для чего ему насылает иногда тяжкие, а иногда и совершенно невыносимые страдания и скорби. Ничего пока не скажу тебе, мой умный читатель, за что и моего десятилетнего изнеженного, избалованного любимца матери постигло новое испытание, которое опять дало ему новый толчок и повело его новой дорогой. Зачем так определено: спасти или погубить ребенка, – ничего я не скажу тебе, читатель; перед тобою книга – читай и суди сам!
А вот тебе и последующие события его маленькой жизни. Теперь в них ты можешь уже сам видеть кое-что из наклонностей моего Васи, из тех наклонностей, из которых впоследствии может составиться и полный характер человека. Из этих последующих событий Вася оказывается уже совершенно не тем, что он был в первых главах и в первые годы его маленькой жизни. Взглянем на него теперь.
– Вася, ты совсем к нам не ходишь, – шепнет иногда Лиденька, – а ты пойдем ко мне, посмотри-ка хоть, какие у меня новые книжки с картинками: «Живописное обозрение», черным напечатано, да «Живописный мир» есть, – красками зарисован!
Только и пойдет Вася для картинок, да и то посмотрит на них так вяло, скучно и невнимательно, даже не разговорится об них с Лиденькой, даже не расспросит ее: что значат эти картинки? Словом, Вася, как сам огрубел, так и голос его огрубел, даже слова его как будто исчезли и ему было неловко заговорить с своей барышней.
Сегодня и завтра вращаясь между нечесами и неряхами, Вася сам стал уже нечеса и неряха, так что мама с презрением уж ему говорила: «Ах, ты, растрепа, космач!» Сегодня и завтра вращаясь между уличными оборванцами и фуфлыгами, Вася и сам стал незаметно похож на оборванца и фуфлыгу, так что сама мама с презрением говорила ему: «Вишь опять, сорванец, как оборвался, как грек!» Сегодня и завтра вращаясь между грязными оболтусами Николашками, Вася и сам стал такой же грязный оболтус, так что мама с презрением начинала ему говорить: «Ишь лады-то какие опять, совершенная стал свинья!..»
Да после всякого укора мамы, Вася и сам начал чувствовать, что он в самом деле как будто помахивает на поросенка, да что же вы будете с ним делать, когда и жили-то мы с ним чуть ли не между свиньями!
Вы думаете, Вася не стыдился сам себя и не краснел, когда голос его выговаривал не так нежно, как голос его барышни, а слова так упрямились, что и от понукалки не полезли бы с языка? Нет, Вася очень чувствовал, что для беседы с Лиденькой, он теперь уж вовсе не годится.
Сегодня и завтра вращаясь с этой оравой, называемой училищной челядью, Вася очень чувствовал и сам, что беседа Лиденьки для него, ухарского парня, теперь уже слишком тиха и скучна; ее маленькая комнатка детская до того тесна и душна, что само собою как-то не сидится в ней, так и хочется все туда и туда, где бы все пошире, да попросторнее, да поразмашистее, где можно бы и кувыркаться, и с опасностью повисеть над водой на
