дереве, или с любопытством заглянуть в пропасть, и даже свиснуть и подивиться, стоя на обвале, и даже товарищу этак ухорски сказать: «Эх, ты, трусишка! дрянь, брат, вот что; а я-то вот ничего!» – или что-то вроде этого. Словом, и из комнаты, и от Лиденьки его подмывало, как водой, и в присутствии ее, как говорится, ему было тошно.
Сколько, например, раз сама мамынька бранила Васю и за горы и за овраги, сколько раз сам тятенька не по-мамынькиному журил Васю за те же горы и овраги, – и все-таки Вася уйдет, да и только!
Да нельзя и нельзя не уйти, если вам рассказать откровенно. Первый друг и приятель Васи, в настоящее время, Сидорка Зудилкин сам приходит за Васей, сам отыскивает Васю, хотя бы спрятанного в комнате самой Лиденьки, и сам же так смешно моргнет и скажет Васе: «Ну, брат, клек?» – «Ну да, клек, – ответит Вася. – Нечего уж с тобой, верною делать, пойдем уж, что ли, клекнем». И никак не утерпит Вася, чтоб не уйти. Положим, по нашему мнению, шугнуть бы Сидорку Зудилкина и так шугнуть, что и своих не узнает (как говорит иногда тятенька о других прочих, положим, хоть о Ваньке-рыжем или Матюшке-разбойнике), да вот в том-то и дело, что Зудилкина Сидорку и шугнуть-то было нельзя! Зудилкин был такой славный, плутоватый степенный мальчишка: придет всегда так тихо, как кошечка: поклонится так скромно да вежливо, как зайчик; заговорит так обходительно да ласково, как девушка; ну, просто чудо, – любуйся только на Зудилкина, – словом, это была такая благочестивая бестия, не хуже самого Ивана Борисыча, продающего свечи в старом соборе. Зудилкин так всегда скромно подходил к тятеньке и мамыньке, так вежливо и обходительно выпрашивался идти с Васей к регенту Милованычу, будто бы петь по нотам, или к его коротко знакомому и даже, кажется, еще и родственнику, маляру Щедушину, – учиться рисовать. И все это было так вежливо и убедительно, что тятя с мамой враз говорили: «Ступайте с богом, ступайте, Господь с вами». Даже и враз оба думали: «Да отчего же и не отпустить ребенка к регенту Милованычу или к Щедушину маляру? Это дела хорошие, а первое так еще и для Господа! Пение же Васе дело известное – отчего ж не отпустить?»
Правда, злоумышленный тятя хотел было раз навести справки: вздумал было изловить наших молодцов, вздумал было допросить Зудилкина Сидорку: где живет этот их регент Милованыч, к которому они повадились ходить так часто петь по нотам, и как зовут этого хорошего человека? Видишь, будто тятя хочет сходить и сказать ему «свасибо» за Васю. Но дело в том, что и Зудилкин не промах: Зудилкин тотчас смекнул, в чем дело, и ответил, что регент Милованыч – регент не простой, а он дьячок из самой дальней церкви, и притом, говорит, «Фамилии его я не помню, а живет он так далеко, в маленьком деревянном домике с завалинкой, в переулочке, как идешь из улицы вот такой-то…». И при этом отворотил тятеньке такую улицу, какую тятенька, проживший лет пятьдесят в городе Сибире, не только не знал, но и не слыхивал, чтоб могла быть в городе такая улица, тятенька хотел было пустить в ход свою типографию, да что вы будете делать с Сидоркой Зудилкиным: не удалось и этого! Хотя тятя и сказал: «Да что вы, ребята, я знаю весь город, как собственную свою ладонь, да такой улицы мне что-то невдомек. Это не тут ли: как вот идти мимо каменного угольного дому Обиралова, из Собачьей слободки, и повернуть на право в Чиновничью улицу, – тут есть переулок Бестиявовский?» Оказалось, что переулок не тот, и дьячок-регент там не живет. «Ну так вот, говорит, не тот ли: как все идешь, говорит, этак, по Обжорному ряду, туда к кладбищу, так вон на лево тут есть узкий проход в улицу Дворянскую?» Оказалось, что это совсем не тут! «Ну, так вот не это ли: как повернешь от церкви Пятницы-Параскевы к Паранькину кабачку, тут налево, в Мордоплюевой улице, есть дом купца Широкобородова, с зелеными воротами: не у него ли на задах живет дьячок?» Оказалось, что там вовсе никаких зеленых ворот и не бывало! И Павел Кузьмич, разведши руками и подивившись такому чуду, что он такой хитрой улицы не знает, опять-таки отпускал Васю с славным мальчиком Сидоркой Зудилкиным к дьячку Милованычу – петь по нотам.
А смотришь, наши певцы уже закатились куда-нибудь и еще подальше: в овраг, например, для истребления лягушек, или в Сибирку покупаться под мельницей, в шуме, словом, как можно поближе к воде, – на места самые приятные утятам и детям. А смотришь, наши певцы очутились на острове Матери-игуменьи, в полую воду перемахнули на аршинной лодчонке. Правда, умерла бы от страху мама, если б она видела это водяное путешествие; вот уж спустил бы шкуру дудкой тятя, если б он услыхал о таком пении у регента Милованыча! Но тятя с мамой и не подозревали ничего подобного. Ну, и значит все это ничего! Да и самый первый приятель и закадычный друг Васи, Зудилкин, и тот так отзывался об этом деле: «Что это все ничего. Царь-река, говорит, что? просто трын-трава, щавель да дудки, пустошь чепыжина!» Сидорка давным давно чувствовал, что Царь-реку перемахнуть, это ему плевое дело, да и не плевое дело, а просто – тьфу! И сам Вася, подзуженный приятелем и ободренный Сидоркой Зудилкиным, тоже уж, кажется, не совсем трусил. Занялся было у Васи дух, когда он в первый раз садился в лодку, а как прокатили они вдоль и поперек разика два-три – так теперь ему решительно все равно, что у мамыньки в колыбели, что с Зудилкиным на реке в половодье, – решительно и в ус не дуют никому. Катаются, да поют складно и без нот, и без регента Милованыча!
В этом месте читатель может дойти опять до заключения такого, что из повесы Васьки верно выйдет будущий негодяй. Окормленный, избалованный, оброшенный, загрязненный и физически и нравственно, он уже делает смелый шаг к озорству, смело идет на крупные шалости, где сама жизнь его в опасности. И конечно, под влиянием своих учителей-пьяниц и товарищей-лгунов и маленьких плутов в своем роде, он пойдет уже смело по этому новому, указанному ему пути?
Да и что может сохраниться в душе ребенка из того прекрасного, чем его наделила щедрая его мать природа? Где-то пророчество бабушки-повитушки Сампсонихи, что он будет счастлив? Где, наконец, тот большой крест, которым она
