опять заругает: зачем скормил собаке хлеб?» И Вася, убедившись в этом окончательно, принялся за другие игры, игры невинные.
Для разнообразия своих занятий он, например, раздвинул раза два-три гармонику и даже наклонил набок голову, чтоб вслушаться внимательно в ее гармонические, стройные звуки. Раздражающие медные звуки сильно подействовали на расположенные уже к чему-то грустному нервы, так что от гармонии Васе сделалось как-то еще скучнее. Вася перебрался в соседний чулан и по старой привычке наклонил свою невеселую голову в колени Ионовны. Старухи в это время важно рассуждали о политике, то есть о политике не широких европейских дворов, куда им!.. a просто о политике Людоедовского двора, да еще, кажется, заднего, где жил один только порядочный человек Артамон Артамоныч Пентюк. «Что ты, мой сизенький голубчик?» – спросила Ионовна, приостанавливаясь махать руками о политике. Вася пожаловался на скуку. Ионовна тотчас бросила политику и рассказала ему самую волшебную сказку. Но бог знает, что творилось в этот день с Васей: и самая сказка, как она ни была волшебна и привлекательна, и та в этот вечер показалась не так уже заманчива, как слышал ее Вася когда-то в первый раз, в старые годы. От волшебной сказки бабушки Ионовны, Вася перешел к молодой своей кошечке Кисурнаичке; но и от этого не развеселился нисколько. Сколько молодая Кисурнайка ни тыкала свою мордочку в лицо Васи, как будто целуясь, сколько молодая Кисурнайка ни щурила перед ним кокетливых и соблазнительных ужимок, ничто не веселило Васю – будто уж для него решительно все равно: делает или не делает ему свои соблазнительные глазки молодая Кисурнайка. Только и ожил было и встрепенулся Вася в то мгновение, когда к нему нахлынула целая орава полупьяных, полудиких, полураздетых и полугрязных масок. Но это было не долго. Маски поорали, поплясали, покривлялись, повыпили, подурачились и схлынули из избы такой же гурьбой, как и пришли. Вася резво проводил их на улицу, проскакал за ними до угла на одной ноге, но суровый русский мороз и тут помешал наслаждению Васи: он грозно стал пощипывать шалуна за уши и за руки. Оставалось дать стрекача в избу и отогреть руки в печурке. Вася так и сделал. В закопченной избе, после шуму и гаму, еще страшнее была ужасная тишина! На столе чуть мелькал сальный огарышко. Сильно хвативший, по-праздничному, Ларивовыч толковал что-то о Европеи бабушке Чудихе. Форейтор Никишка нескладно визжал какую-то песню; Ионовна, пожаловавшись на спину перед ненастьем, улеглась уже решительно на печь; две собаки огрызались под столом и возились с костью; в сенях громко зевал кот Васька, неудавленный и до сих пор, собственно потому, что он носил название кота-дворецкого. Кота-дворецкого, несмотря на то, что он был так же стар, как и Антошка-долговязый, мама не присудила еще на жаркое, потому что кошек у нас пока не едят, как и лягушек, a котов и вовсе не жарят! Жарят у нас скотов, a не котов; коты же могут получать и свободу, и жить себе покойно до глубокой старости и смерти, которую пошлет им бог, a не человек. Смотря на все это, Васе и здесь показалось мертво и безжизненно, и Вася еще раз попробовал выпрыгнуть на вольный двор.
Но что же веселого для ребенка и на этом просторном и вольном дворе? – Все та же горит ночь, ярая как серебро. Все тот же вечный месяц стоит по середине ясного неба и в каком-то очарованном кругу. Месяц и кружок Вася уж тоже видал. Что же тут веселого и нового? Все те ж сверкают и прядают злобно-яркие звезды и все та ж вечная синева небесного колпака. Все тот же прежний, серебряный снег нахлобучивает крыши, и какими-то меховыми шапками, точно на лоб, надвинулся на амбары; все те ж светлые алмазы его брызжут по земле. Все так же скрипит пешеход по тротуару и визжит по дороге полоз. Небо и земля точно застыли, самые собаки словно замерзли и их не слыхать.
Вася прыгнул на улицу.
И там все та ж морозная тишь. Было уже поздно, и сам широко-размашистый святочный гул улегся уже спать с гуляками. Сама широкая Дворянская улица тиха и пустынна. Вдали туман, и сверкает, как сталь полированная, дорога. С этой стороны бегут в одних рубашках какие-то паяц с монахиней; там вдали какой-то гуляка безобразно ревет свою одинокую песню; тут борзо опять провизжали сани и проревел возок. И затем напустилась опять на город поздняя полуночная тишина! – Вася прискакнул еще раз-другой на одной ноге, a мороз сердитый опять уже хватил бедного мальчишку за ухо. «Право, невесело и здесь», – подумал Вася и рысью пустился бежать в приют свой от скуки, в лакейскую. Но и лакейская, как на зло, не смотрела сегодня нисколько по-праздничному. Барыня с корнетом уехали в маскарад, a за ними и петербургский человек со всеми затеями, подкаретной и кутежами. Василий Иваныч отправился тоже в гости со старшими детьми, a за ними и Асаф с одним из казачков. Темно горела свеча в лакейской, даже накрылась какой-то шапкой, чтобы спокойнее ей подремать. Грошка спал с разинутым ртом на ларе и насвистывал себе носом, на свободе, какую-то очень молодую, залихватскую увертюру. Автономка тыкал в свечу спичкой и делал из нее граненую колонну, по которой стекало сало. Неосвещенная барская зала казалась теперь какой-то тьмой кромешной. Из девичьей разносилась визгливая песня.
Автономка, чтобы потешить себя и Васю в мертвой скуке, устроил было потешную штуку: связал ноги Трошке, засунул ему в отворенный рот сальный огарок и закричал громко: «Трошка, барин спрашивает!» Но эта потешная штука мало потешила Васю, потому что Трошка, вскочивши, по барскому приказанию, со связанными ногами, ринулся с ларя об пол со всего размаху, и хотя съел, для потехи Васи, сунутый ему в рот Автономкой огарок: но, как видно, с испугу так разрюмился, что Автономка с час не мог его образумить и привести в сознание.
Вася от этой потехи переправился в девичью, сквозь темные, как подземные переходы, коридоры, – и там все тоже и тожь, что и сегодня, и завтра, и вчера! Там Пишка и Манешка, согнутые кренделями, тоже сопели на ларе; прочие девчонки, исключая Аксютки-долговязой, тоже шипели по углам или, заползши в темные свои закоулки под лестницы, спали как попало, всякая по своему вкусу, кто как умел. Полинька-кисейная, взвизгивающая свою бесконечную песню, как подпилок, немилосердно жгла бумагу и, приставляя ее к стене, с любопытством рассматривала, что ей выходит: гроб или жених? Вася скучно подошел к столу.
