меня так мамынька побьет еще, пожалуй, за басню-то. Зачем?.. Я ведь и так, без книги вас буду помнить. Вы думаете, забуду?.. Как же, дожидайся, чего тебе, забыл, да! Нет, в жисть-то не забуду. Вон вы теперича ведь все как хорошо прочитали! Теперича ни в жисть никто так не прочитает скоро-то…
– Барышня! ложитесь-ка, матушка, почивать; что глазки-то по пустому портить: неравно мамынька еще приедет, забранится опять: долго сидите оченно с вашим читаньем.
– Я сейчас, няня, погоди.
– Какое гоженье? Чего погодить-то еще? полночь скоро уж на дворе. Что за гоженье! Ты, батюшка Вася, ступай-ка домой. Чего тебе здесь вертеться в детской? Барыня, неровен час, еще накроет ненароком: пойдет еще накроет ненароком: пойдет опять – и мне-то из-за вас достанется; скажет еще: дети с мальчишками по ночам. Поди, голубчик, в свою избу: спать уж ведь пора тебе? – О-охо-хо! верно «в людях спят, да нам не велят». Мы вон люди добрые – видишь? уж всхрапнули малую толику перед сном-то. A ты не знай, к чему все бродишь?.. Иди в избу!..
«Опять в избу!» – подумал грустно Вася, и взглянувши на Лидию, как будто в знак благодарности, привстал на цыпочки, чтоб не разбудить барчат, и вышел из детской.
– Черти носят сюда головастика, бутус этакой… – хватила-таки в догонку Антониха. – В три шеи надо гонять отсюдова чертеныша; бормочет целый вечер – уснуть не даст порядочному человеку, дьяволенок этакой! И вы-то, матушка-барышня, ничего ему не скажете? Турнули бы его хорошенечко, так, чтоб он дверей не нашел; вот тогда и знал бы, что значит лезть везде с посконным своим рылом, шишимора этакая!
– За что ты его, няня?
– А за то, здорово живешь. Не лезь сюда, шутенок этакой! день-от-деньской язык устанет говоримши с ними: то тот, то другой в детскую, да в детскую, точно сарай далась им эта детская! А что ему торчать здесь, как бельмо на глазу? Лакейская есть? ну и ступай туда, и сиди в лакейской! А детская теперича для нянек – вот детская для чего, а ему что за след здесь торчать? Да и вам-то, матушка, нейдет уж теперича, барышня: что, примерно, за занятье с мальчишкой, по ночам?
– Мы читали, няня.
– Да что за читанье такое? ведь это не годится: читанье читанью розь; что уж за читанье такое с мальчишками, по ночам? Вон есть у вас Акуля моя, вот с ней и читайте на здоровье: с ней вон можно.
– Да я, няня, читала с ней, да она не слушает меня – спит все: ткнется вон носом-то на стол, да и спит.
– Ну и слава богу, что спит. Что спит? Человеку Господь бог сон дает, – вот он и спит. Ночь божья для того теперича и дана человеку, чтоб он спал по ночам. Что уж и за человек – такой полуночник, коли не спится еще ему по ночам?.. Ложитесь-ка и вы, матушка, нечего глазки-то по-пустому трудить: начитаете еще, храни Господи, какую-нибудь болесть лихую… Э-эх!.. согрешили мы грешные… Табачку никак понюхать?
– Прощай, няня!
– Господь вас простит, барышня: ложитесь со Христом. Чертеныш!.. сон-то весь у меня разгулял, сибирник! А-у-у-у!.. – И набожная няня перекрестила рот верно для того, чтоб туда не впрыгнул чертеныш. A Вася, дослушавший за дверью всю рацею Антонихи, на цыпочках выкрался на двор.
Все та же горела там серебряная ночь, сверкавшая своей алмазной гранью. Все те ж горели в небесах божьи звезды – огни. Все та же допотопная лампада висела перед очами Его. Все тот и тот же божий мир, кроме моего Васи, который в эту минуту как будто не тот…
Он, как видите, маленький мечтатель: стоит по середине двора, любопытно поглядывает на небо и еще задумался.
Полный и ясный серебряный месяц светло и приветливо смотрит в очи ребенку, как будто хочет спросить: «А ты именинник сегодня?» С правого уха тепло и заманчиво шепчет Ионовна: «Планида божия, Васенька, видишь: там Каин убивает брата?» – «Я ничего не вижу, – говорит вслух Вася. – А где Стожары[47]? а! вот и кастрюля. Ух, как сегодня Петров крест ярко загорается! Звезд-то, звезд-то! Господи, сколько! Поди, я чай, никто не пересчитает их?.. Как там хорошо, я думаю, жить? В которой стороне бог живет?» – Вася вздохнул. – Говорят, есть где-то на небе дыра. Вот кабы посмотреть, что там делается? – Вася задумался. – За что это все ругается Антониха? Что я ей сделал? Мама-то какая сердитая! так и смотрит все в землю. Я именинник сегодня, a они меня все ругают; бабушка Ионовна говорит, «грех ругать именинника – ангелов день», a они все ругают! Вот кабы крылышки были, я бы и полетел туда: все бы посмотрел, что там есть. Бабушка Ионовна говорит: «Ангелы-свет одни с крылышками бывают, a люди не бывают с крылышками». Ух, как покатила!.. раз! нет ее!» – «Это, Васенька, душенька грешника сорвалась с небеси от Господа и падает она там на край света!» – шепчет опять тепло и заботливо голос бабушки Ионовны с левой стороны. «А тятенька добрый у меня, даром что бьет… «Васька, говорит, поди сюда, на вот тебе гривенчик, купи пряничка, потчуй Ваньку-брата: ты, говорит, именинник сегодня! Славный сын!» A дяденька сказал: «По мне иди, племянничек». Спит уж тятенька?.. «Я бы ему рассказал что-нибудь. Как Ванька-то растянулся, шельмец этакий, ишь!» – Вася улыбнулся.
Прочитавши наскоро вечернюю молитву, Вася лег рядом с Ваней и обнял брата.
– Как хорошо читает барышня!.. – сказал он со вздохом, и на этом слове заснул.
Через два дня Лидия, действительно, уехала к бабиньке Каролине Карловне, в ее родовое имение Кренделевку, и уехала она туда надолго, надолго…
Но чтобы хоть чем-нибудь заинтересовать тебя, мой нетерпеливый читатель, – в досаде чувствуя, как по твоему высокообразованному европейскому вкусу, по твоей золото-палатной, мягко-пружинной, пухово-ароматной, цветисто-светло-радужной жизни, тебе не нравится мой кухонный герой и все его мелочно-ничтожные похождения; горько чувствуя все твое справедливое негодование на его грязную и пошлую натуру, и в то же время любя его, как мое собственное чадо, любя его горячей отеческой любовью, – я решаюсь, вот именно здесь, как писатель новейшей школы, влекущий за собой читателя насильно поразительными эффектами, заманчиво-порванной речью и увлекательными интересами, – решаюсь, вот именно здесь, и я заманить тебя моим бедным интересом, решаюсь и я сказать тебе, что Лиденька еще раз в этой земной жизни встретится с Васей, a встретятся они так, как только могут встретиться именно такие души, которые еще с детства, еще с младенчества,
