так ясно понимали одна другую, как ясно понимали один другого Вася и Лиденька. Но когда это будет и при каких обстоятельствах – вот этого-то я теперь тебе и не скажу. Хочешь ты, так читай – дочитаешься; а не хочешь, бог с тобой – значит, ты не любил моего бедного Васю! Прощай!
A я обречен идти с ним одной дорогой, и вместе с моим бедным ребенком столько же раз в жизни и огорчиться и утешиться, сколько огорчится и утешится он! Столько же вместе с моим бедным ребенком вытерпеть и презрения и привета, сколько вытерпит и презрения и привета он, мой бедный ребенок! Столько же раз и пасть и восторжествовать, сколько раз падет и восторжествует мой ничтожный из лакейской герой! И бог знает, еще там далеко, за горами его годов, a моих тонов, придется ли нам с ним, моим бедным Васей, вкусить одному исчезающие радости жизни, другому – дымные удовольствия славы; придется ли мне, с моим бедным, слабым ребенком, спокойно, тихо и торжественно, как маститая, благочестивая старость, бесстрашно и безукоризненно приблизиться – ему к смерти, a мне к бессмертию автора? Дойдем ли мы благополучно до конца? – то знает бог!
Но я бесстрашно пойду за обоими половинками моего героя, беспристрастно опишу их жизнь, такую же, как и жизнь каждого из нас, – жизнь, полную скорбей, лишений, горя и глубокого падения русского человека, жизнь, полную фосфорически болотно-исчезающего света, называемого удовольствиями мира сего, жизнь, полную призраков, называемых общественным мнением, уважением, честолюбием, славой, покоем жизни холостой, a иногда и счастьем жизни женатой!.. Ну, мои милые Вася и Ваня, возьмем же смелое, легкое перо, как посох дорожный, и пойдемте со мной медленно, как пешеход, тропинкой жизни. Устанем – отдохнем на следующей главе; больше устанем – остановимся на втором томе; a потом освежимся, бог даст, так махнем и подальше, лишь бы не устал идти за нами наш господин читатель.
Но я ведь знаю, чем сократить бесконечный путь читателя по роману в несколько тонов. Главное, не нужно наскучивать ему философскими взглядами на жизнь: читатель очень хорошо знает и сам, что жизнь человека есть ничто иное, как огромный случай, и что философия в жизни не годится ни к черту, или, говоря еще проще, кто философствует в книге, тот в жизни практической – прямой дурак.
Но читатель верно извинит меня и за первые главы? Во-первых, хотя потому, что он пока добр и снисходителен к своему новому писателю, а во-вторых еще более потому, что личный мой взгляд на жизнь моих ребятишек, Васи и Вани, был так необходим вначале, как свет для освещения тех темных закоулков, сквозь которые проходили эти несчастные дети! Словом, пока я сам был няней их, я должен был держать ответ за них пред богом и людьми. Но теперь, когда они подросли у меня, и из поступков каждого уже начинает проглядывать личный характер и воля ребенка, я попрошу господина читателя самого потрудиться за меня разобрать их, как ему угодно. С молитвой отпускаю их на вольный свет и, к удовольствию твоему, перестаю рассуждать о них. С другой стороны, не нужно бы слишком подробно и тщательно отделывать картины, как это было вначале: вдохновение в таланте бывает вроде наития и не может долго продолжаться, по слабости человеческой натуры; сам гений творит не вечно, а в минуты вдохновения, сильно и враз; – так и в читателе есть особенные порывы в минуту скуки почитать хорошую книгу, и эти порывы так же коротки, как и поэтическое вдохновение гения, – эти порывы не такого свойства, чтобы копаться и доискиваться хорошей мысли в туче туманных мыслей, или глубокого плана целой картины, описанной очень подробно и щепетильно в частях. Но читатель верно извинит меня и в этом отношении за первые главы. Сам великий Шиллер сказал: «В игрушках ребенка проявляется вся его душа» – вот почему и самыми мелкими игрушками я не имел права пренебречь вначале моего рассказа. Теперь же, когда Вася и Ваня подросли у меня и, с благословения божия, вступают уже в действительную жизнь, я конечно не буду более докучать моему читателю ни играми, ни игрушками моих детей.
Что ж касается остального, то, мне кажется, мы скоро поладим с господином читателем. Я пока, благодаря моего Господа, не совсем еще перевернулся в немца, а он, по милости божией, не совсем еще француз – значит, оба русаки. Живем мы с ним по милости царя небесного под одним и тем же красным солнышком, а по милости Царя земного на одной и той же русской земле, которую и делить нам не приходится. Что ж?.. Из-за чего ж нам поссориться? – Говорим мы с ним – худо ли, хорошо ли – на одном и том же родном языке, – значит, понимаем друг друга, как родные. Требования моего господина, я, покорнейший слуга, готов исполнить все. A что касается до капризов его, то я как будто отчасти угадываю их вперед. Он ведь теперь стал немножко уж взыскателен и прихотлив: теперь уж, если подаешь ему слово, так подавай слово русское, такое слово бойкое, какое он услышал бы от тебя не ушами только одними, а чтоб оно, как живое, затрепетало у него в сердце; да так еще представь ему это слово, чтобы и сам он подвинулся или посторонился оттого, что оно летит прямо в его душу! Вот чего требует настоящий русский человек! Современному русскому человеку и слово и писание подавай тоже русское: наруби ты ему такими кусками, навороти ему такими корнями, чтобы он с первого же звука почуял, что в этом описании видна его кочкарная, шероховатая русская природа! Вот тогда он поймет, что это написано по-русски, тогда он и мне поверит, что я действительно его русский писатель. Я ли возьму его народную лиру, или кто другой, – да если я постараюсь накрошить ему покрупнее, так он это возьмет и не бросит: почует он, что это свое, крупное, могучее родное, русское, а если нет, так и не трудись писать для него! – Так и клади твое перо и не пиши для настоящего русского человека, особенно во время настоящее, когда господин наш читатель и сам уже начинает понимать не менее нашего.
А посему не доискиваясь долго, отчего, и почему, и как – я скажу просто, что по отъезде Лидии, Вася начал скучать.
Самое желание его через Лиденьку познакомиться покороче с Иваном Андреевичем и Пушкиным, погасло в нем решительно, потому
