она там, как дремучий бор, и завоет вон тут ноздрей правою, и заплачет в углу переносицей, и присвистнет в другом тонким горлышком, и запустит во все свой могучий храп!.. Вот тогда-то, тогда. – Погодите, дети! погодите, еще с полчаса погодите, наслушаетесь вы всего: такая пойдет лихая музыка полковая с присвистом и трубой, что только уж ну-ну! Держись, небось: стены задрожат!
Успокоивши себя относительно оркестра, Лидия начала вполголоса:
– Ты совсем ко мне не приходишь, Вася, a я скоро уеду.
И сказала она это так тихо и задумчиво, и в то же время так неожиданно и нечаянно, что вышло гораздо удивительнее Васиных именин. Мешковатый Вася как будто испугался этого неожиданного известия и в ту же минуту почувствовал, будто он что-то потерял.
– Куда? – спросил он тревожно.
– В деревню, Вася. Бабинька, Каролина Карловна, говорила сегодня с папашей, что ей одной скучно жить в ее Кренделевке; она и хочет взять меня с собой туда.
– Как с собой? Зачем она возьмет вас? Что у нее делать-то?
– Жить, Вася, возьмет, – ответила Лиденька грустно.
– Вас-то возьмет жить? Да зачем же?
– Так, скучно ей. – И Лидия вздохнула.
Но Вася не вздохнул – Вася просто задумался.
Я не хотел бы сказать здесь, что в нем уже, как в огрубелом мальчишке, вовсе не проглядывало то чувство, которое и в детях отзывается той сокрушительной тоской, какую мы чувствуем обыкновенно при потере нашего истинного друга. Нет! Вася чувствовал в эту минуту много и даже хотел было высказать что-то, но у него решительно ничего не говорилось. A не говорилось ничего собственно потому, что сердечное горе в летах, как и все зародыши страстей, еще так слабо и неопределенно: оно скорее бывает похоже на внезапное появление скуки, нежели на горе, тоску или сокрушение сердца. Пора нам открыть здесь истину, пора сказать решительно, что Вася так любил свою барышню Лиденьку, как может любить только десятилетний ребенок красоту, ум и доброту, которые все три в раз сильно подействовали на его душу! Но, с другой стороны, рассматривая отношения Васи к Лидии, ясно было видно, что ребенок-раб уж что-то чуял: Вася как будто понимал уже, на сколько он теперь разделен с нею и настоящим образом жизни, и загрубелостью, и даже каким-то особенным тонким разумением того, что они стоят на очень, очень различных ступенях общественной лестницы. Сквозь самого близкого и братского обхождения его с нею, видно было, что Вася чего-то опасался, – как будто того горького сознания, что она для него чужая. Да! мастерские потыкивания мамы в голову и в шею, свирепые побранки мамы вроде «распрособачьего сына» и «распроканальи», позорные теребачки и вытаскивания его из детской – все теперь ясно проводило между ними ту неясную черточку, которую резко провели общественные условия, далеко еще до появления этих детей на божий свет. Ко всему этому он и она были почти еще в тех младенческих летах, в которые проявление всякого чувства так ново и неопределенно, что непременно должно выразиться своеобразно по-детски, так тонко и неясно, что я даже страшусь, читатель, сумею ли передать тебе всю прелесть их объяснения, такого высоко-непорочного и чистого, как первый невозмутимый взгляд на святыню и на само божество, как первый неуловимый призрак, как первый вздох любви, а еще не произнесенное слово…
Вася в настоящую минуту задумался вовсе не о том, что от него уезжает барышня его Лидия Васильевна, a скорее вот о чем: кто будет теперь показывать ему такие хорошие картинки? Кто будет теперь читать ему такие хорошие книжки, как например крыловская и пушкинская книжки? Кому сам он, Вася, сделает теперь свою нелюбимицу-задачу? Кому он напишет теперь свои залихватские ферты? Кому он сделает теперь ветреную мельницу и кузницу и наклеит для кукол стульев? Некому уж делать и клеить! Некому показать теперь бойко нарисованную самим Васей картинку, некому похвалиться своим искусством, некому даже подарить эту картинку в ту минуту, когда бы хотелось ему кому-нибудь ее подарить! Вот об чем думал, в настоящую минуту, мой мальчик. Вот каким чистым и бескорыстным чувством отозвалась его младенческая нетронутая душа: грустно ему стало оттого, что некому теперь сделать и подарить свою игрушку, тяжело ему стало оттого, что некому теперь нарисовать и подарить свою картинку! Не правда ли, как горько, читатель?
Вася долго сидел молча и наконец вздохнул.
– Так вы уедете, Лидия Васильевна?.. А скоро вы уедете? – спросил он вежливо, как кавалер.
– Скоро, Вася, на этих днях.
– Ну, что же вы не сказали мне прежде об этом, я бы хоть поиграл с вами?
– Эх, Вася, Вася! Да ведь я говорю тебе, что мне сегодня только сказали.
– Да, я и забыл, что вы сказали: «сегодня». A не хорошо, что вы едете.
– Да, не хорошо, Вася, скучно будет там в деревне.
– A мне, что вы думаете, Лидия Васильевна, не скучно будет здесь?.. Тоже больно скучно будет…
– Да здесь ведь город, Вася! А там деревня: бабинька там одна живет, детей-то у нее нет.
– Что мне город? в деревне-то лучше. Разве вы думаете Сучилкин-то больно мне нужен? чего тебе, как же! Что мне Сучилкин? Сучилкин дурак, наплевать на него, больше нечего; он все обманывает мамыньку, да уводит меня на овраг лягушек ловить, a мамынька-то вон все ругается, да еще вон все тятеньке жалуется, a тот бьет завсегда двухвосткой.
– То-то и есть, Вася; a ты не ходи с ним в овраг, еще утонешь в воде там; не слушай его.
– Да вот, видите, все вон больно дома-то скучно бывает.
– A знаешь, что? Давай поиграем в последний раз в дурачки.
– Нет уж лучше вот что, Лидия Васильевна, лучше почитаемте какую-нибудь книжку, хоть ивана-андреевическое сочинение.
– Ну, хорошо, давай читать. Ах, я и забыла: ведь на верху в классной книга-то; я боюсь туда идти: святки теперь.
– Ничего, я провожу: пойдемте вместе.
– A как там есть кто-нибудь? Святки ведь теперь.
– Ну, мы закричим.
– Нет, лучше не пойдем, Вася. Я боюсь.
– Эх, вы трусишки больно. Закричать только стоит во все горло, вот и ничего.
– Да нет, все страшно!
– Ну, вот еще… страшно!.. Тятенька вон говорит: прочитай только «Да воскреснет Бог…» – вот они и прыснут от нас.
– Да ты разве знаешь «Да воскреснет-то»?
– Знаю всю до крошечки: Ионовна меня научила.
– Ну пойдем, что ли. Я буду за тебя держаться.
– Ладно, держитесь, ничего.
И Вася, как ни трусил сам, однако для барышни своей оказался самым отчаянным храбрецом. Бойко шагал он с сальным
