огарком впереди, освещая им темные коридоры и лестницу; Лидия крепко держалась за его рукав.
Никакого черта не видали дети дорогой, только какая-то голодная мышка пошевелила в уголке корочку хлебца; Вася с Лидией бросились по лестнице, ударились лбами и вскрикнувши враз: «Эх как!» – оба покатились вниз и засмеялись от сладости трусливой дрожи.
– Ты стул возьми – садись, a я вот сейчас найду: я вчера читала Акульке о голубках, – это очень хорошо написано.
Лиденька, как ветерок, зашелестела листочками и тотчас же нашла и прочитала своему Ваське: как два голубя как два родные брата жили, друг без друга они не ели и не пили. Светлыми сделались глазки Лиденьки, и ярко вспыхнул румянец ее щечек, когда она кончила и взглянула на Васю. С особенным воодушевлением спросила она:
– Что? – И даже голос ее сделался еще мягче и ласковее, когда она так мило выговорила Васе: – Видишь, как славно они жили, Вася!
– Да-с, оченно хорошо они жили, Лидия Васильевна! – проговорил Вася, совершенно согласный с мнением своей госпожи, даже чувствующий, как в самом деле они хорошо жили. Многое представилось Васе в это мгновение: представилось ему в его детском воображении по-детски нарисованная полная картина того, как и он сам жил с Лиденькой, представилось ему, что и он похож на одного из этих голубков, представилось ему даже, что и сама Лиденька была похожа на другого: и так ясно это ему представилось в это незабвенное мгновение его жизни, так ясно, что Вася при всем его неумении говорить, при всей его неловкости и робости, как будто хотел выговорить: «А ведь жили они точно как мы с вами, Лидия Васильевна!» Но Вася не сказал этого ничего! Вася опять будто испугался какой-то мысли; Вася только понурил голову, да раздумался, да туго вздохнул.
– Прочитайте мне еще чего-нибудь, Лидия Васильевна, я послушаю, – заключил он грустным финалом, и облокотившись обеими руками на стол, стал пристально смотреть в глаза Лиденьки. Слушая свою барышню, он часто вздыхал. A Лиденька читала другие басни.
Так звучно, внятно и приятно читала Лиденька в последний вечер, что Вася даже подумал о ней: «Нет, верно только она одна и умеет так хорошо читать на свете?»
Сколько же раз Вася в душе и выбранил себя за то, что он не часто ходил к Лиденьке, в последнее время, слушать ее басни; сколько раз он представил себе ясно, как бы хорошо было, если б он сидел так чаще и слушал внимательнее, как она читает. И вот, наконец, когда Лиденька так ясно и хорошо прочитала в последней басне, как пел соловей, как он там мелкой дробью вдруг по роще рассыпался и тоненькой свирелью вдалеке раздавался, да растолковала еще Васе, что свирель – это дудочка – она спрашивала это у Павла Иваныча, – то это все так понравилось Васе, что он, полный детского негодования против себя, не вытерпел, выговорил наконец грубо и сердито: «Дурак я, дурак, что уходил все от вас да не слушал, как вы читаете. Вы славно читаете, барышня!»
Лидия взглянула в глаза Васи, светлые как будто от слез, и закрываясь книгой, сказала скромно и тихо:
– Не хвали меня, Вася; мне стыдно, когда ты меня хвалишь.
– Что стыдно, Лидия Васильевна? Пусть стыдно, а все-таки скажу теперича, что никто так не прочитает теперича, как вы, ни в жисть никто не прочитает уж так, вот что!.. Прочитайте мне еще что-нибудь из пушкинской книжечки, – сказал Вася так тихо, как будто он боялся встревожить эти святые минуты молчаливого детского красноречия, минуты, в которые их маленькие детские души чувствовали так много и полно!
Лиденька безответно вздохнула и начала читать Пушкина. Внятно и хорошо читала Лиденька и Пушкина; но Пушкин все-таки вышел не так хорош, как басни Ивана Андреевича. В книжке иван-андреевичевской, как ни отверни страничку, все смешно написано, и весело да понятно читать: Вася смеется; а в пушкинской книжке, они беспрестанно находили: или такое место, которое уже знали наизусть и читать им не хотелось, или еще чаще место новое, на котором и слова попадались беспрестанно новые, да что всего скучнее и неприятнее, такие новые слова, которых Вася совсем не понимал, а Лиденька вовсе не умела растолковать и должна была беспрестанно отвечать краснея: «Я это, Вася, не знаю». A для учителя – сознайтесь – это и очень-таки было неловко.
Но, как наблюдатель, рассматривающий детей моих с другой точки зрения, здесь я должен сказать в заключение: наслаждение Васи и Лиденьки, при чтении Пушкина, все-таки не совершенно полно и ясно для них и без глубокого понимания поэта. Во-первых, Лиденька в этот вечер была как-то не особенно расположена к чтению, и третья строчка везде у нее выходила удивительно нежно, в особенности то место, где «птичка божия не знает» и «хлопотливо не свивает»… В этом месте третью строчку Лиденька вывела таким милым писком ласкового котеночка, что даже сам Вася не утерпел, сказал: «Какой славный стишок этот!» A во-вторых… да что и говорить во-вторых! Кому из нас самих не нравилась сладкозвучная арфа нашего северного серафима? Кто из нас самих, очарованный, не притаивал дыхания от сладострастных песен нашего соловья? Кто из нас самих, окрыленный его гением, не летал там в надзвездных мирах с его божественной гармонией?.. О, Пушкин, Пушкин! кто тебя не любит?.. Процесс чтения музыкального пушкинского стиха, один только этот волшебный процесс чтения, милый, легкий, приятный и усладительный, как колыбельная песнь родимой нашей мамы, так расположил детей моих к чему-то – чему нет еще имени на земле, от чего они увлеклись! Ни карты, ни игрушки, ни даже самый «Живописный мир» с картинами, который с самого начала вечера все торчал под локотками Лиденьки, ничто не заняло детей, ни на что они не взглянули!
Как-то уж, мимоходом, Лиденька сообщила Васе, что Николая Васильича с Марьей Ипполитовной она подарила младшей своей сестре Любочке, вместе с графинчиком, колыбелькой, тазиком и медведем, а других хороших господ, зайца и уланского офицера с пустой головкой, из Казани, которых ей подарила мамынька, она уложила уж в сундучок и хочет увезти с собой. А ему, Васе, хотела бы подарить басни Ивана Андреевича, да не знает, как это сделать? очень боится, чтоб не спросила их мамынька или чтоб не наябедничали на нее старшие дети. На что Вася, глубоко тронутый ее расположением и любовью, ответил:
– Нет уж, не надо. Зачем басни-то дарить? Бог с ними! Что уж еще: узнают, побранят вас за это… А
