где Полинька-маркиза так нестерпимо визжала своим подпилком-голоском, что сам петербургский человек сказал ей любезность такого сорта: «У вас, Полина Кувырдаковна, такой сердце-пронзительный голосок, что вас можно бы, пожалуй, в оперу в Питер, в итальянскую труппу заключить». Добродетельный учитель Асаф шил себе такие страшенные колпаки, каких даже не носили никогда никакие войска и на диких островах. Молодой кучер Философ шил уже себе из лык даже никому неизвестный наряд, – и вперед уже, перед всеми, примеривал степенную седую свою кудельную бороду, о значении которой еще кто-то у нас написал такое важное рассуждение; поваренок Моська уже заготовлял и устраивал себе из ухвата такие рога, каких, мне кажется, никогда не носил и сам, его мрачность король Вельзевул, не только его подданный поваренок, черт-судомойка. Барский даренный кокошник тетушки Лепестиньи еще в сочельник примеривался на Левушку-балагура, a кокошник оказался тогда же в пору, как нельзя лучше. Марфуша старинное свое щегольское платье передала Анхимычу нарядиться старой барышней, a Иониха свой подвенечный сарафан напялила на ослопину[42]-Николашку, и хотя этот сарафан повесился на Николашке, как флаг на шесте, из под которого выглядывали сапоги со штанами; но все-таки ослопина-Николашка представлял в этом сарафане целомудренную и стыдливую крестьянскую девушку, с усами, a усы закрывал платком, – что к его стыдливости очень шло. Филатка-шебарша[43] заливался на рожке по всей Дворянской улице: прокурорский музыкант Федюша Пискунок чрезвычайно чувствительно подыгрывал ему на скрипице и со слезами свертывал голову на левую сторону, к инструменту; известный уже нам казачок Прошка, хотя и не совсем толково, но разыгрывал уже на гармонике «Как Ванька Таньку погубил»; знаменитый торбанист[44] Фадей Болдырев чрезвычайно бойко отхватывал какое-то свое собственное сочинение; Философка, бросивши шить облачение, лихо закатывал на морозе камаринского с барыней на балалайке; Моська с рогами расстилался в присядку по морозному тротуару, a гужеед Микишка-форейтор откалывал пред ними трепака на самом перекрестке. Девки бегали в запуски и ложились на спину в пушистый снег, как в перину; a молодые парни сказывали им на перекрестках, как их зовут, или вместе с девками рассматривали выложенный на снегу отпечаток спины и прочего тела. Таинственные гаданья во тени и по лучу месяца, беготня в запуски с зеркалом и петухами, подслушивание под окнами, беготня в баню, к погребам и церкви, плясание от самого трескучего мороза, – все это вместе делало самую шумную и веселую суматоху.
Наконец вот и петербургский человек, как легкий испанец, стоящий на запятках за маркизой-Полинькой и прочими девушками, тоже наряженными и замаскированными, кто королевой, a кто и офицером, кто старой барыней в кофте, a кто и казачком в полуфраке, – все поехали уже куда-то на вечер, или на бал играть свои святки, танцевать свою кадриль, петь подблюдные песни, играть в фантики, и хоронить золото. Моська, Никишка, Философка и Фетинья Роговна с двумя прачками, превращенными в гусаров с страшными усищами, побежали к соседям проплясать удалую, которую и начали прямо от ворот в присядку по тротуару. Сапожник Асаф с прокурорскими лакеями, составивши целые кадрили масок, тоже отправились по знакомству. Главное украшение их, составленное по проекту учителя Асафа, заключалось в колпаках и бумажных густых эполетах, с золотыми звездами на грудях. Сама Аксютка-долговязая, и та уже попалась в какую-то компанию и туда же была закружена в общий омут веселости и игрищ. Вся синяя бумага была украдена у Марфуши самим Васей, и вся изрезалась и ушла на кивера, эполеты, ленты и даже на маски, представляющие черных и синих чертей. Два пучка мочал, присланные приказчиком Лупычем из деревни, давно уже выхватил Вася из амбара у тятеньки и переправил на парики, бороды и даже на офицерские эполеты; всю куделю[45] тетушки Лепестиньи переворовал Ванька-скот и передал на почетные купецкие бороды Философке-молодому кучеру и Микишке-форейтору; – словом, все было сильно затронуто за живое, и такой сделался общий гвалт, суматоха, веселие, пляс, такой отчаянный хохот, такие взрывы и залпы жеребячьего гоготанья, что сама Марфуша, недолюбливающая молодого беснования, самые почтенные старушонки в доме, Иониха и бабушка Чудиха, сам свирепообразный Павел Кузьмич, и те совали свои носа туда же, и те смотрели, как отхватывают в присядку Моська с рогами, или Тишка с архиерейской бородой, пляшущий даже лихо на спине, или вертящийся на брюхе, как карусель, вытянувши кверху руки и ноги, наподобие носилок для кирпичей. Самые почетные личности Людоедовской дворни, словом, старшины этого недворянского собрания, и те оставались довольны, очень довольны святками этого веселого года. Точно будто все сговорилось отхватывать решительно напропалую; даже незаметно было и сильного выстанавливания фонарей под глазом, или уж слишком азартных потасовок, какие иногда ведь случаются, пожалуй, и в благородном собрании, положим, хоть в городе Буль-буль, не только уж еще между членами Людоедовской дворни. Самые недозрелые недоростки казачки, Трошка и Мирошка, несмотря на то, что им строжайше было запрещено отлучаться из лакейской и караулить, кто придет, и те сильно начали побегивать взапуски через двор, и зорко рассматривать: что и где, и как отхватывают настоящие ловкие плясуны? Самые маленькие девчонки, Пишка и Манешка, и те выкроили себе из тряпочек какие-то небывалые головные уборы, да насадивши в голове куриных перьев, пляшут одна перед другой; самые маленькие, Васька и Ванька-скот, и те вместо блинов вырезали уже себе из синей бумаги харицы, напялили их на рожицы, и тоже с хохотом пляшут один перед другим.
Были минуты, в которые Вася с охотою просился у мамы, чтобы она его отпустила с наряженными; но мама решительно и сурово ответила, что это все глупости, что он мал еще и ничего не смыслит в наряжанье, и что, наконец, все пьяные, и его задавят, или потеряют, или замерзнет он наконец, – вот и только! Ну, словом, выставила такие материнские сердечные доводы, по которым Вася и сам тотчас заметил, что он действительно еще маленький и решительно не выйдет так размашисто игрив ни чертом, ни медведем, ни мельником-колдуном, ничем, ни даже испанцем, или паяцем!
A с этим скучным убеждением, что он еще маленький, что он еще не умеет играть с большими в их большие игры и что большие еще никуда его с собой ни принимают, Вася кое-как допраздновал до Нового года свои детские святки. Читателю нашему уже известно, что Новый год для моего Васи был праздником самым большим, потому что в этот праздник праздновали всегда день ангела Васи. В настоящую зиму бабушка Ионовна так что-то захилела, что и совсем не сбродила к обеденке с
