добрый: он очень любил угощать водочкой дьячка, кузнеца, печника и старосту, поэтому неудивительно, что, после возражения старосты, он начал слегка горячиться и покрикивать.
– Пей, пей, всю! Вишь все зло на дне-то оставил.
Староста допил и даже закусил.
– Экой ты, братец, гость спесивый.
– Не годится, сударь!
– А? «не годится» еще? Ну так, Трошка, налей ему за это еще рюмку.
– Не могу, сударь, как угодно…
– Э, врешь, брат! Это стара́-штука: всю, всю!.. а то рассоримся. Баба настоящая: рюмка с наперсток, а он блажит! Стыдись!
– Не годится, сударь.
– Ну, все годится, когда велят. Это пустяки!
Василий Иваныч окончательно въехал в свою колею угощения и так начинал покрикивать, что Марья Александровна тотчас прислали свою востроглазую Полиньку-кисейную объявить барину, что у нее гости.
– Ну, хорошо: мы шуметь не станем. Скажи барыне: «слушаю-с!» – да смотри «юс-то» не забудь прибавить. Слышишь, эй, Полька! А ты, брат, теперь ступай отдохнуть. Скажи там, чтоб тебя накормили.
– Приказании никаких больше не будет от вашей милости?
– Да какие приказания тебе? Выпей вот еще рюмочку, да и с богом! Вот тебе и приказания все! – кланяемся вам низко за оброчки-с! Вы, значит, любезные человек, и не даром называетесь у нас «старостой-с», Дорофей Глахтионыч-с; батюшка, да-с! Ну а приказчику вашему, Лупову Федосею, извольте сказать вот что-с: чтоб они там дремать не изволили, да-с! А то худо будет им-с, так и скажите-с, да-с! Я говорю им это не шутя-с! Рохля ведь они, тихоня-с, это мы все знаем-с, а это скверно-с: поставлен приказывать, так приказывай, а губы-то не распускай, и свое дело знай!.. Вы понимаете-с?
– Слушаю-с, батюшка, скажу-с!..
– Ну, да! так и скажите ему-с! A кроме шуток всяких все-таки подтверди: ей-богу, выпишу немца! я ведь с ним не шучу. Я уж как-то намекал ему на это, да он и в ус себе не дует. A ты так-таки и скажи: немец у меня есть, немец уж готов, – немец всегда готов! Так и влепи ему: что мне здесь стоит только свиснуть, десяток прибежит немцев. Я не шучу с ним, ни-ни, скажи ему: в немцах у нас недостатка не будет, так и влепи!
– Слушаю-с, влеплю, коли приказывать изволите.
– Да, да, да, изволю, так и влепи.
– А еще ничего не изволите приказывать?
– Да что еще изволить? право, не придумаю что-то? Спасибо, друг, на этом. Кланяемся-с за милость вашу. Скажи, чтоб тебя так покормили.
Василий Иваныч подошел и погладил съежившиеся бумажки.
– Ах, да! совсем из ума вон! Эй, Дорофей!
Староста воротился.
– Сделай одолжение, Глахтионыч, пришли ты мне, братец, сделай милость, Христа ради, перышков.
– Каких, сударь, прикажете: али вороньих опять?
– На кой мне тут вороньи твои перья? Это вон тогда Юбочкину, нужно было для каких-то фокусов, так того… Требовали тогда.
– Павлиньих, значит, изволите?
– Да нет, братец, каких павлиньих! – это детям тогда нужно было вон на шляпочки, да для игры, так я посылал… A мне просто – простых, гусиных, братец, перьев, – простых, – гусиных. Чего обеднел, братец, до такой степени, что подписаться ведь нечем: – третьего дня вот это была история со мной: в книге вон кассовой – Василий-то подписал кое-как, a фамилии-то и нечем уж, – у последнего нос отвалился: так вон за апрель в книге-то и остался без фамилии. Что будешь делать с ними, стары, значит, – все испортились, писать-то и не могут. Там есть, что ли, у тебя свеженькие-то?
– Коли, сударь, не быть для вашей милости перышков, – хошь воз привезем, отец!
– Ой, воз! – ну, куда мне их к черту такую прорву? Писака-то я какой? в месяц раз вон сядешь фамилию подмахнуть, да и будет, – a стой опять на месяц! Хоть бы десяточек сказал, так и то мне на год довольно, а то воз! Чего мне тут много-то с ними? ведь не грызть их, – не сочинитель я какой? Ну, сотенку пришли, пожалуй.
– A с гуськами-то, сударь, что прикажете делать? то же с перьями сюда прислать?
– Ну на кой их ляд твоих гуськов? Гусям найдете там потеплее местечко, – так можно будет и спустить их всех опять, посходнее, по прошлогоднему. Вот баранов-дураков – ну этих можно к зиме-то ободрать, да сюда прислать, – пусть вон едят их люди.
– И гуська-то, сударь, жирненького не мешало-бы; там есть кормленые – такие знатные, – просто малина! – доложил староста со вкусом и аппетитом.
– Ну, вот жирненьких-то там с Лупычем и обработайте.
– Благодарствуем, кормилец, да больно уж хороши: так вашей бы милости.
– Ничего-ничего, и вам по парочке можно! Я этого вам никогда не запрещаю. Да вот что: это очень важно, слушай: с последними оброками у меня там прошу не окошеливаться, – слышите, ребятушки? Пожалуйста, я вас прошу – не тянуть. Хоть к пасхе-то, нельзя ли как, отец, Дорофей Глахтионович? Я на тебя уж, друг!..
– Понимаю, батюшка, постараюсь для вашей милости.
– Ну то-то, так уж постарайся, отец родной, выручи!.. Это ведь, что вот тут теперича… Это все только – фю! свистнул и нет их, и хмыль взял[41]! A нельзя!.. время такое подходит: во-первых, и ярмарка-то вот на дворе, а во-вторых, и праздник скоро заглянет на двор. Пожалуй, не успеешь и глазом моргнуть, как, смотришь, опять и того… и остался без копейки. Так ты уж, друг, пожалуйста…
– Соберем уж, батюшка, как-нибудь с грешком хоть пополам.
– Ох, уж это мне «с грешком», – без грешка бы надобно собрать, друг любезный, все сполна, а не с грешком. Ведь, ей-богу, братец, до зарезу нужны деньги, – то есть вот как! – Василий Иваныч провел рукой под носом.
– Понимаю, сударь-батюшка! Соберем уж, знать, к светлому дню, не минуючи; постараться надо для вашей милости!
– Пожалуйста, пожалуйста, братец ты мой – ну-ка вот выпьем еще со мной.
И Василий Иваныч, по доброте душевной, сам поднеся Глахтионычу рюмочку и даже чокнулся с ним в знак дружбы.
– Ай-ай, злобная, Господь с ней! – сказал староста Дорофей и, плюнувши в уголок, добавил: – Простите, батюшка, Христа ради.
– Ну с богом, с богом! завтра же в путь, да и за дело.
– Вестимо, отец, дремать нечего: за дело! Много ль уж осталось до праздника?..
– С богом, с богом. – И затем, совершенно утомленный разными хозяйственными разговорами со старостой, барин повалился на диван, и в сладкой дремоте начал вполглаза посматривать на расставленные по столу столбики ассигнаций.
«Странный человек этот Александр Михайлович, – подумал Василий Иваныч, не в бреду, не во сне, а именно в том состоянии, в каком обыкновенно думают все Василии Иванычи после сытного барского обеда. – Придет же иногда
