какой прозы: «В половине мая, в ясную погоду, в полдень, Мария Тирезия была покрыта Ганнибалом, на мое счастье. Что из этого выйдет? Эх, кабы жеребчик!» А внизу подписано: «Алекс. Юбочкин» с самым игривым росчерком. – От наставницы Ионовны Вася выучился окончательно различать воскресенье вербное от словущего, которое тотчас бывает после пасхи, и узнал решительно: что такое бабье лето, капустники, вечерки и кузьминки, в которые горничные девки делают складчину по полтиннику и открывают бал в губернском театре, где танцевал кадриль и вальс петербургский человек, бывал всегда корнет Юбочкин с молодежью гарнизонных офицеров и даже сам старик Василий Иваныч. От законоучительницы Ионихи Вася узнал наконец, что такое Пятница-Параскева и в какой богомольной деревне ей больше молятся богу, да еще, что такое Иван-Постный, тот праздник, в который все девки в городе ходят к обедни к Ивану-предтечу – выбирать себе женихов; точно так же, как от дворника Вавилы узнал он, что за праздник такой Семик, в который ставят качели у ветряных мельниц, а сам Вавила напивается из плошки, как из чайного блюдечка, и напивается до того, что сам Вася видел его, как он ползал на карачках. От богомольной бабушки Чудихи Вася узнал, что такое Ярило, тот праздник, в который делают яичницы на могилах. – «Это, Васенька-родимик, такой девичий праздничек, в который все молодые девушки гадают себе об женихах», – и после того богомольная бабушка Чудиха плюет, крестится и так улыбается, как будто у нее спало с костей около пятидесяти лет. Для разнообразия познаний, от Никишки Форейтора, величайшего в свете голубятника, Вася до тонкости выучился различать голубя возлизастого от шилохвостого, пернатого от глинистого, турмана от верхолета, и все прочие тонкости взгонных голубей. От отца, рыболова и птицелова, Вася научился точно отличать соминку от баркасика и тихвинки, услыхал, что канарейки воют бубенчиками и овсянкой, бриллиантовой флейтой и россыпью, флейтовыми дудками и органчиком; соловьи – дробью простой и рассыпчатой, кликотов и вороном, раскатов и водяными дудками, тревогой и стукотней, свистом и кукушечьим переплетом и еще как-то до того мудрено, что Вася уже решительно никак не мог припомнить; выучился отличать не только во́рона от воро́ны, но даже и от грача, перепела от перепелки, и трясогуску от свербиножки; узнал он от отца, рыбака, что на острове Матушки-игуменьи лежат два озера Чертопляс и Чертовой, самые замечательные озера по рыбным ловлям, в которых водятся также черти-раки, величиной чуть ли не с Ваньку-скота. От матери своей он узнал великое достоинство пирога с соминой и леща жареного в сметане, а сам выучился у нее отлично стряпать пшенники и лапшевники и даже известную многим дрочену[37]. От поваренка Моськи выучился он не дрогнувши резать цыплят и даже ловко сдирать шкуры с зайцев и телят; а от молодого кучера Философа напрактиковался вешать кошек и собак и, сдирая шкуры, выделывать из них порядочные воротники. Видал он иногда с сенницы, как на конюшне корнет Юбочкин наказывал маленьких казачков и обещался выделать из них тоже порядочных людей. Видал он… да и мало ли что видал мой любопытный до всего Вася в детском своем возрасте.
Видал он тотчас после того, как тот же веселый корнет с веселой Марьей Александровной весело усаживались в веселую карету и приказывали везти себя в веселые гости, и два невеселые казачка, обтирающие кулаком и обшлагом свои детские слезы, или невесело на крыльцо – проводить господ своих, и были похожи на детей, провожающих отца и матерь свою в путь далекий. Видел он тотчас после того, как повеселевший петербургский человек, спровадивши со двора долой господ своих, весело возвращался в лакейскую и, вздохнувши полною грудью свободно, говорил: «Пр-а-авали-лись! Вот теперь так верно – м-ожно-о!» И затем тотчас командировал обоих живых казачков в кабаки, и растолковывал им новую обязанность так ясно, как дважды два – четыре:
– Слушай ты, Трошка, – тебе, братец, идти направо в Зацепу, оттуда ты мне принесешь «светлану» – вот и деньги; – полно рюмить, дурак! A ты, Мирошка, налево катай, в Дерябу: там есть, брат, говорят, «ночная красавица», новая, свежая, такая что только ну-ну! вот ее и подавай сюда, – мы ее попробуем. Не хочешь ли с горя и ты? А ты, племянник, не хочешь-ли, любезный, хватить вон прямо в Мордоплюй – ерофеичу принесешь для дяди Ерофеича? Или, нет, постой: в село Кабачарово мы пошлем, братец, с тобой лучше Конька-горбунка – это поживее будет. А ты поди-ка вон половчее проберись в кабинет к Юбочкину, да и промысли оттуда мне на трубочку табачку – понимаешь?.. Да смотри, чтобы тебя не увидали дети.
И на это предложение племянник Васька так смело крякал, как будто уж хотел сказать: «Еще бы не понимать, – постараемся для дяденьки, – небось не увидят». И затем вышагивал уже аистом по темным коридорам, и подкрадывался к дверям – украсть для дяденьки барского табачку, или подслушать, что говорят там про дяденьку господа.
Словом, с десятой главы и года, где начинается мой роман, Вася начал уже принимать деятельное участие в делах родной своей лакейской братии, и хотя отчасти принадлежал еще к училищу, но, как кажется, принадлежал туда только тем, на чем сидел, между тем как голова его и сердце и все прочие духовные силы человека начали уже сильно, как мы сейчас и видели, развиваться в лакейской. Во все свободное от учения время Вася вертелся между лакеями, и с удовольствием уже рассматривал, к кому из них больше привалило счастье, кто больше везет себе ворохов меди по ларю, к кому больше идут хлюсты, фальки и бардадышки, и кто, наконец, лучше – Асаф-учитель, или учитель петербургский – знает подкаретную, три листика с подходцем и трыночку-любезную, которой терпеть не мог Васин отец. С каким-то особенным наслаждением посматривал Вася на веселых учителей своих Асафа и Мирона, устукивающих по целому полуштофу «светланы» или «ночной красавицы», принесенной живо учеными казачками, – и вместе же с ними вздрагивал и пугался, когда поставленный на карауле, на крыльце, казачок шепотом объявлял, что «приехал барин», или еще грознее: «Идет Юбочкин!» Васька первый бросался спасать своих учителей и ловко запрятывал в самый темный угол пустые полуштофы. Не надевая еще казакина или форменного полуфрака, Васька уже бодро вскакивал с нара, встречал великолепного графа Трахтарарах, в серебряном жилете, вежливо докладывал ему «дома-с!», «никак нет-с» и даже пялился уже принять графское пальто, или напялить его на сиятельного гостя.
В этой же главе я должен что-нибудь сказать и о второй половине моего героя, – о
