непременно должно развивать математическими выкладками, на аспидной доске, а тупую память заучиванием географических собственных имен, по немому атласу. За классом он всегда умилительно, крайне-деликатно и вежливо толкует Лиденьке, что у аза брюшко нужно сделать круглое, а у буки потолще, у добра брюшко направо, у арцов налево, а у ферта два брюшка кругленькие, на обе стороны.
Одно было не хорошо, что Павел Павлыч своих суждений не мог навалить никому, потому что никто долго не слушал его поучительной речи о мироздании и коловратности человеческой жизни. Если же и случалось, что Василий Иваныч заводил с Павлов Павлычем речь о таких важных предметах, так это случалось ненадолго, потому что Василий Иваныч, послушавши учителя, тотчас сворачивал в сторону и спрашивал вдруг: «А скажите-ка мне, почтеннейший Павел Павлыч, лучше вот что: отчего у меня в чернильнице киснут чернила?» На что пораженный Павел Павлыч думал обыкновенно так: «Экой дурак этот Василий Иваныч; вообразите: от законов-то мироздания он на плесень съехал?» Но, как практик, Павел Павлыч, кашлянувши в пять пальцев, тотчас отвечал: «Это ничего-с, это муха туда попала», – и даже желавшего усомниться Василия Иваныча уверял, что от мух и с его собственными чернилами всегда бывает такая же история. На что, впрочем, Василий Иваныч ввертывал еще вот какую штуку: «Полно, так ли, почтеннейший Павел Павлыч? А зимой-то вон и мух-то не бывает, а у меня чернила все-таки киснут: значит, это что-нибудь да не так, – не мухой тут попахивает». На что спохватившийся Павел Павлыч решительно уж отвечал: «Ну-с, зимой это конечно от порчи воздуха-с».
А о законах мироздания опять-таки не удалось распространиться! Это Павлу Павлычу было временем даже досадно. Иногда он начинал удивительно как ловко, и даже сам уже чувствовал, что был в ударе; но черт знает, как это так случалось: вообразите, среди самого заманчивого описания, Василий Иваныч вдруг так громко чихал, что Павлу Павлычу оставалось только вскочить, расшаркаться и пожелать здоровья! И решительно все забывалось! – хоть опять начинай сначала; так что Павел Павлыч, после того, кашлянувши в горсть, тотчас начинал объяснять детям грамматику и умилительно толковать об употреблении буквы е.
Иногда Василий Иваныч, вслушавшись в грамматический разбор, начинал дивиться: как у нас в грамматике допущено такое важное слово «причастие», и даже утверждал окончательно, что это ни на что не похоже:
– Зачем в грамматику допускать церковные слова? Положим, – говорил Василий Иваныч, – примерно, хоть богословие, – это еще ничего: это происходит от Богослова, – у меня вон и отец был Иван Богослов; ну, а причастие? – как хотите это не годится. Это уж слишком ведь высоко хватает! А тут еще, – добавляет Василий Иваныч, – есть какое-то вон еще испорченное причастие: как оно у вас так в книжке называется? Ди… де… ди…
– Деепричастие-с! – вскакивая со стула, подсказывает Павел Павлыч.
– Ну, вон, изволите видеть, – еще и деепричастие! это ведь уж, черт знает, что такое? просто из рук вон: это уж какая-то насмешка над религией! – больше ничего.
Убеждающий Павел Павлыч против этого возражает, что есть же ведь слово дееписатель; отчего же не быть и деепричастию?
– Ну да, то дееписатель, – говорил стойкий в своих убеждениях Василий Иваныч, – ведь оно, видите: хотя и встречается иногда в книгах церковных, ну а все-таки писатель слово гражданское, – мало ли каких писателей бывает на вольном свете? ну захотел, да нужно, ну и возьми их в грамматику – хоть всех, Господь с вами!.. а причастие-то – я говорю – трогать зачем? Вы ведь знаете: что оно значит?!
– Да-с! – грустно свертывая голову на сторону, отвечал Павел Павлыч со вздохом.
И долго после того школьный учитель думал еще о том, чем бы в самом деле в грамматике заменить слово «причастие»? – А между тем о законах мироздания опять-таки не удалось распространиться, – этакая беда!
Вот в каком доме, вот в присутствии каких лиц родился, жил, понимал, научался, мыслил и чувствовал Вася в течение десяти лет! И чему же он там научался? Какие понятия он отсюда должен был вывести? Что общего мог видеть ребенок в этих разнохарактерных личностях тяти и мамы, питерского человека и законоучителя Ларионыча, кучера Философки и бабушки Чудихи, дворника Вавилы и няньки Макарихи, и всех наконец, кто бранил его и учил уму-разуму? Что интересного или нужного для жизни мог он видеть на сеновале, в амбаре, в конюшне и на повети, в прачечной и на подволоке, и всюду, куда ни заносили его резвые ребячьи ноги? Что стройного, похожего сколько-нибудь на жизнь образовалось в Васе? решительно ничего! Одни, одни, одни только клочья ни к чему не ведущих понятий!
С утра до вечера он смотрел и видел, и ушами слышал, и головой понимал одну только беготню, суету, крик, зев, гам, ботанье, лаянье, брань, толканье в шею молодых форейторов, да теребачки поваренку, да подзатыльники казачкам, да колотушки в спину Пишкам и Манешкам, да разве иногда, для разнообразия, выслушивал полный комплект брани Макарихи, которая вечно гнала от себя пьяного своего мужа Левушку-столяра, костила его на чем свет стоит и говорила ему свирепо: «Вишь, опять налил красные-то зевки; отстань от меня, пьянюга, барину отжалуюсь, – шишимора такой, прихвостник бабий!», – или еще, для смеху, рассматривал, как прежний его учитель Асаф, в самом безобразном пьяном виде, выделывая пестом, как ружьем, военные артикулы, хвалился, что он смарширует по одной половице, а между тем не смаршировывал, а только падал, под общий хохот.
С утра до вечера наблюдательный Вася смотрел и видел только, как жарят, да пекут, да варят, да моют, да чистят, да гладят, да крахмалят, да плотничают, да столярничают, да рубят дрова, да запрягают лошадей. И всему этому, как переимчивый мальчик, он выучился уже понемногу.
Да еще Вася узнал подробно от законоучителя Ларионыча бардадыма-старого: что такое недоуздок и потник, подседельник и супонь и прочие весьма важные для Васи предметы. От него же до тонкости научился отличать матку от иноходца, и рысака от сивого тятькина мерина; не понял окончательно, которая лошадь у Ларионыча называется жеребец Ганнибал и которая кобыла – Мария Тирезия, то есть те лошади, которых уланский корнет всегда выводит к гостям своим и, подхлопывая сам арапником, вместо конюха, рекомендует их всем за отличнейших кровных лошадей, первой в России орловской породы! – Здесь надобно заметить, что лошадьми этими корнет Юбочкин был занят более, нежели самим дядей Васильем Иванычем, и об лошадях этих в кабинете корнета велась даже хроника: в альбом избранных мест, со стихами, были написаны четко три строки вот
