святых отцов, и в этом отношении нисколько не был атеист, за что Василий Иваныч называл его «отменно умным человеком», корнет Юбочкин – «отличнейшим товарищем», а Марья Александровна – «ловким любезным кавалером». Из важных же и первых посетителей этого дома были короткие знакомые Марьи Александровны и даже ее соседи по деревне: князь Квашенкин, вот уже три лета приезжающий из Петербурга, все с целью поправить свое имение, и граф Трахтарарах, возвратившийся недавно из Парижа, хотя и без цели поправить свое имение, но все-таки с целью – самолично собрать побольше оброков, о чем Марье Александровне сообщил он сам.
Итак, по всему вышесказанному можно вывести заключение, что Марья Александровна, а за нею и Василий Иваныч, глядели на свет божий какими-то натянутыми аристократами, потому что вели себя отнюдь не так просто, как ведет себя наше невзыскательное время. А поэтому и огромный дом их существовал вовсе не для удовольствия чьего бы то ни было, а собственно для скучных балов, не совсем согласных концертов, и разве еще для тех избранных маскарадов, о которых за месяц уже говорили, кто там будет, и в чем именно будет одет. И стоял этот дом в городе собственно только для порядка и украшения Дворянской его улицы и разве еще для того, что богатому помещику Людоедову неприлично же было не иметь богатого дома в городе Сибири.
А как у нас можно было приписывать крестьян к земле, а людей дворовых к дому, то Василий Иваныч, чтобы поддержать из приличия это дедовское обыкновение, к большому своему барскому дому, со всех своих деревень, приписал в дворню человек пятьдесят!
Тут были, конечно, и те трехаршинные малые с плешивыми головами и седыми бакенбардами, женатые, и с детьми; тут были двадцатилетние Афонька и Савка, которых иногда для разнообразия покрикивали: Альфонс и Сивко! Тут были и маленькие зудкие казачки, Трешка и Мирошка, в кафтанчиках с красными патронами и кушаками, в курточках и четверть-фраках по праздникам, с огромными светлыми пуговицами, часто насаженными на заду. Тут были и те, кого кричали даже: «Эй, человек!» Павел Кузьмич, например, в должности дворецкого и буфетчика, и ловкий питерский дяденька, в ролях камердинера, выездного за каретою Марьи Александровны и еще в роли надоедалы по присутственным местам, – вечно взъерошивающий коротко стриженные волосы и беспрестанно поправляющий в зале перед зеркалом новоотращенную эспаньолку. Тут был даже и новый ламповщик и сапожник, наш добрый учитель Асаф Мироныч; тут был даже для всегдашних выездов с Васильем Иванычем, карлицей и Шустихой, и для обшивания всей дворни свой домашний портной и Васин учитель Аскалон. И все они вычеканивали свои каблучные гвозди на выкрашенных и натертых воском полах, и все враз из усердия бросались затворить или распахнуть белую дверь перед гостем, и каждый отдельно отпечатывал на ней литографию своей собственной пятерни. И жили они затем, чтобы стоять, ходить, болтаться, мешать один другому, вышибать один у другого тарелку, а кто походчее, так, пожалуй, и миску, со всем, что в ней заключалось; да жили они еще затем, чтобы одному, как дежурному, спать вечером на ларе в прихожей и падать с него в просонках, а прочим исчезать в темные закоулки и пропасти людской, кухни, прачечной, столярной, на полати, – словом, засыпать там, где уж застигнет уставшего барского человека черная ночь. И просыпались они только после глухой полуночи, когда господа давно спали; а они, в этот час просыпались по-своему, и сражались до утра в три листика с бардашкой – в подкаретную, а не то так втихомолочку и напивались, так что петербургского человека за буйство и крик вытаскивали в сени и запирали в чулан.
Тут были также и четыре кучера, из которых два молодые, жиденькие да голенькие, как ледяные сосульки, а другие два плотные да коренастые – словно домовые моховики, с такими почтенными бородами, как у трефового и червонного королей. Тут был и звонкоголосый Микишка форейтор-гужеед, который полным собранием кучеров был признан за первого фалетара в городе, потому что звонкое слово «пади-и!» Микишка выводил так искусно, что от него сторонились прохожие даже во всех соседних переулках, не только на главной улице Дворянской, вплоть до собора, или дворянского собрания. Тут были также и два повара, из которых один – добродетельный Анхимычь – был очень похож на чиновника строительной комиссии, носящего сальный жилет и руки в кармане, а другой – коварный Филалей, признанный всеми за сальный сычуг, ни на что не был похож и только уж из одного приличия называли его иногда: «Эх, ты, говорит, кухонная судомойка!» А у них под началом были еще два поваренка, в которых один назывался старший поваренок или младший кухмистер, по имени Моська, вечно ходивший с ножом и вечно режущий кур, цыплят и индеек, так что это была его специальность; а второй, Тишка, поваренок младший, был только на побегушках и назывался просто «чумичка», то есть ковш, орудие кухонное.
Тут было многое множество особ и по женской линии. Марфута, например, как-то до пятидесяти лет уцелевшая и оставшаяся Марфушей, в должности ключницы, экономки и разливальщицы барских чаев и кофеев, словом, – в подлинности виночерпия женского пола; тут была и Мариша или Власьевна, щеголеватая няня нанятая, знающая до тонкости не только нежное и деликатное обращение с барскими детьми, но даже и говорящая вычурным лавочным языком и научающая маленьких барчат своих выделывать перед собою пресмешные ливерансы или отправляться поутру к мамашеньке, сказать им: «бонжурчик», или «мерсите-с за чаек»; тут была и пришепетывающая Фоминишна, нянька замарашка, своя крепостная, вечно измятая и заспанная, вечно ходящая с пеленками, и день и ночь гладящая детские панталонцы и прочую ветошь, по моде; тут была и Антониха, уж не просто няня, а в качестве какой-то надзирательницы над детской, словом, в должности, очень похожей на надзирательницу женского училища, в глухом заволжье, в степи; тут была и Макариха, когда-то повивальная бабка и нянька за детьми старшими, а теперь в должности хожалки за самим барином Васильем Иванычем, когда ему бывает нужна услуга женщины степенных лет. О дрянной и тупоумной Макарихе соседний лавочник Иван Давидыч Скупчик отзывается так: что она женщина очень почтенная, потому что забирать у него в долг на три копейки. Тут была и бабушка Чудиха, важным слогом рассказывающая Василию Иванычу о путешествии своем в Ерасалим, о трех своих путешествиях в Киев, и о бесчисленных своих хождениях на богомолья в самое Белокаменную-матушку, где сорок сороков церквей и все золотые маковки: куда ни
