стояла икона Спасителя, переходящая из рода в род от древней фамилии Людоедовых, и хотя Василий Иваныч вовсе не знал, сколько иконе лет, но все-таки, заводя об ней разговор с гостем, как о самом главном предмете своего кабинета и дома, добавлял: «А как ты думаешь, сколько ей лет? A столько, брат, что я и сам не знаю, только очень, очень древний образ: видишь, какой темный у него лик?» И действительно лик был очень темен, так что на нем не видно было даже глаз, и даже нельзя было разобрать, где они? Пред иконою Спасителя горела вечная лампада и тут же лежал молитвенник, по которому час в день молился Василий Иваныч. Пред иконою лежали и другие предметы духовного содержания: красное яйцо от пасхи, несколько цельных просвир, до того засушенных, что они казались совершенно железными, и наконец книжечка в черном сафьянном переплете – поминанье, в котором Павел Павлыч, кантонистский учитель, самым изящным славянским шрифтом записал человек пятьдесят умерших уже бабушек и дедушек из большого древнего рода помещиков этой известной фамилии и многих посторонних, удостоившихся быть записанными в это родовое поминанье; а из живых записаны были туда только Марья Александровна и Василий Иваныч, не было даже и Юбочкина, который будто бы в эту книгу и не веровал. В нижней половине шкафа, со створчатыми дверцами, стояла бутылка деревянного масла, коробочка с наплавками, «Сон пресвятой Богородицы», переплетенный в красный сафьян золотообрезно, и еще какие-то предметы святого содержания: три бутылки святой воды от трех годов, даже не знаю, зачем запечатанные самим Василием Иванычем, рассоренные кусочки и крошки артуса[32], и забытые и уже тронутые мышами просвиры, а в особенном ящике, называемом ковчежцом и запертом самим Василием Иванычем, ключ от которого он носил на кресте, лежали: пелена от мощей, шапочка с угодника божия Митрофания и перчаточка с его ручки, да кольцо с пальчика, да еще несколько предметов вовсе не священных, а поставленных сюда, в шкаф, собственно только под сохранение: бутылка трехпробного спирту, пузырек купоросного масла и полуштоф царской водки, известной в народе под именем крепкой водки, и еще какая-то оберточная бумага, в которой когда-то было что-то, а теперь ничего, но лежала она здесь собственно так уж, потому только, что выбирать из шкафа или дотрагиваться до чего бы то ни было нечистыми руками – Василий Иваныч не велел. В пополнение к этому духовному шкафу, тут же на стене висели: картина воскресения, красками, очень плохой работы, и изображение Николая Чудотворца, в пестрой ризе, будто бы снимок с какого-то настоящего образа, но с какого – Василий Иваныч не объяснял. Под картиною этой, вид какого-то монастыря, на который из-за туч, в виде Святого Духа, выглядывало солнышко пучком синих лучей. Под картинами, на этажерке, лежали святцы киевские, которые Василий Иваныч называл «полными» и, кажется, собственно за то, что в них были даны арифметические выкладки, а по выкладкам этим не только можно было узнать, которого, например, числа будет светлая пасха в 1862 или в 2862 году, можно даже узнать, в который день в 3862 году будет именинник сам помещик Людоедов, если он только доживет до этого года и дня. Из полных киевских святцев Василий Иваныч узнавал, сколько церквей в Москве и сколько церквей в Петербурге; а иногда даже любил и гостю задавать такие вопросы: «Почему, например, в Москве церквей больше, а театров меньше петербургского; а в Петербурге театров больше, а церквей меньше московского?» И когда гость задумывался, Василий Иваныч говорил торжественно: «Ну-ка, разрешите? – вот это так во-про-ос!» Из полных же киевских святцев Василий Иваныч читал иногда гостю и стихи, начинающиеся такими словами: «Я слаб, я слеп, я глух, я глуп», и еще добавлял гостю, что это именно стихи преглубокого содержания и в них, по мнению Василия Иваныча, таится что-то весьма умное. В пополнение к этим полным киевским святцам, в кабинете Василия Иваныча были и еще два календаря: академический, – как уже известно, для какого употребления: узнавать, кто где живет аридовы веки[33]; и другой календарь, так называемый тысячелетний, вывешенный на стену в виде великолепного табло, с изображением деревьев, столбов, медведиц, раков, скорпионов и прочих зверей и скотин, составляющих зодиак, с билетиком наверху, на котором и написано: «В руце его лето». На кабинетном столе Василия Иваныча стоит чернильница со сметаной и три пера вилами, разинувшие рог от жару, сухие перья с подведенными боками. О перьях у Василия Иваныча был с камердинером и бухгалтером Огаркиным целый трактат. Сперва решили было оставлять эти перья в чернильнице, но оказалось, что в чернильнице отгнивают у несчастных перьев носа напрочь, так, что Василию Иванычу таким пером нельзя уж и одного слова, фамилии своей, подмахнуть. Ставили было перья в баночке в воде, но вода оказалась также непослушна – через неделю желтела, a через месяц воняла так, что Василий Иваныч приказывал наконец выкинуть и перья, и воду, и банку, и решил просто класть их на столе, как будто лежащими на спине, что и было всего покойнее, потому что стоило только на ноготь заворотить им неотгнивший нос – смотришь, уж пишут! Тут же на столе был и бритвенный ящик с четырнадцатью бритвами: семь собственно для употребления, с немецкими надписями дней недели, да другие семь, чисто «аглицкие бритвы», собственно про запас, на всякий случай, «когда, говорит, испортятся немцы и не будут нас чисто брить (выражение и мнение самого русского барина Василия Иваныча), – ну, тогда вот и припустим мы англичан к нашей физиономии-с, да-с!» Тут же стоял огарок из слоновой кости, лежали две палки сургуча красного и черного и дворянская печать с фамильным гербом Василия Иваныча, величиною с кафельную доску, или сковороду. Печать была конечно сердоликовая, потому что это самый обыкновенный камень для всех дворянских печатей. Тут на столе лежало самое большое зажигательное стекло, в самом уродливом чехле, и целое здание, складенное из книг и счетов по дому, за которым, впрочем, никто и никогда не видал самого Василия Иваныча, a вечно сидел за ними Мирон Ерофеич и громко хлопал счетами, когда Василия Иваныча не было дома, или жил он в деревне по хозяйственной части. Прочие редкости и библиотека нам уже известны, и нового в комнате не прибавлялось ничего, кроме разве новых книг, взятых от попов и из женского монастыря местного, да разве еще притаскивали оборванные и засаленные книги ханжи, по своему вкусу, называя их книгами «пречудесными» или «удивительными». По
