из дыму выпишет плоховатое М – вензель тетушки, – просто очарование, не корнет! А сравнительно с Василием Иванычем, так это все выходило так мило и легко, отнюдь не так угловато, тяжеловато, мешковато и мужиковато, как Василий Иваныч. – Самая пустая болтовня корнета о его школьничествах в пансионе, о том, как он прибивал к воротам клецку, и потом засохлую подносил к профессору, в виде минерала, и ставил старика-немца в такой тупик, что тот, при всей своей учености, посмотрев на клецку в очки, понюхавши и полизавши ее, спрашивал наконец сам себя: «Ти-то там такое-е?» – и это корнет так смешно выговаривал, и этим так забавлял тетушку, что она смеялась до слез, и долго после того еще спрашивала племянника с улыбкой: «А как сказал профессор, Саша?.. Повтори». – Племянник с новой гримасой забавно повторял вопрос профессора, а тетушка с новой веселостью принималась опять хохотать. А как к этому еще племянник подавал тетушке стакан воды или цветы, подходил с нею прощаться и целовал ручку на сон грядущий, и при этом поправлял ее маленький прюнелевый ботинок, или надевал маленькую калошку на крошку-ножку, – ну, тогда он был настоящая бабочка-мотылек, так что тетушка от полного наслаждения всегда расслабленно выговаривала: «Шалль-лишь, Аксан-шал-лун!» И даже чувствовала вполне, что это все отнюдь не так медведисто, как в муже ее, помещике-степняке.
Словом, молодой, красивый и ловкий племянник-корнет, в скором времени, так сделался необходим для тетушки, как наперсток для швеи. Вместе они катались и гуляли; вместе они читали и пели, – да пели еще так согласно, что сам Василий Иваныч, входя в комнату, одобрял их восклицанием такого рода: «О-го-го-го! как наши задувают. Ай-да Саша, молодец-брат! подладился-таки к тетке, это не то, что я».
Вскоре Марья Александровна и сама стала замечать, что у нее с племянником удивительно были сходны мнения и вкусы, – и даже в самых мелочах. Он, например, восхищался именно тем канвовым узором, который выбирала себе она; она в то же время была в восторге от того цвета, который выбирал себе на брюки или на жилет он; он называл ее шляпки не иначе, как «душка, ангел-божество!», она называла его фуражки – «милашками», галстухи – «прелестью», а пиджаки – «очарованием». И при каждом случае дарила ему еще на пару.
Казалось бы, по-нашему, такой пустой господин должен скоро наскучить женщине положительной и серьезной, особенно женщине средней молодости, к которой принадлежала и тетушка. Ведь не вечно же будет он устраивать душки-пиджаки, очаровывать галстухами-ангелочками, или пленять тетушку брюками небесного цвета; анекдоты должны наконец все рассказаться; фарсы наскучить; самая школьная манера смешить и забавлять должна сделаться приторной и противной, и вместо удовольствия, возбуждать только досаду? Ничего не бывало. В том-то и секрет весь, что уланский корнет в пустяках был так же неистощим, как знаменитая неиссякаемая бутылка, и редко можно было встретить человека, который умел бы так неутомимо переливать из пустого в порожнее, и с энергией, свойственной истинным пустельгам, заниматься ничем, и ничем же занимать и других.
Сегодня, например, он притворялся ученым и, вычитавши из «Открытых тайн древних магиков», делал гремучий газ на свечке и приятно пугал тетушку своим изобретением; завтра он клеил уже детские коробочки, да такие милые коробочки, что тетушка, смотря на них, говорила: «Какие милашки-коробочки… И мне, Аксан, одну?» Послезавтра он изобретал (тоже по «Открытым тайнам…») хлопушки, да такие, от которых испуганная прислуга роняла за столом целое блюдо с индейкой и дичью, а сам Василий Иваныч говорил оторопевшему Павлу: «А что, брат, и ты осовел? а еще смельчак называешься? – вон ведь он у нас какой?» Следующую неделю корнет ничего не изобретал; он, просто, за истину передавал тетушке, что в Житомире познакомился с Марлинским, тогдашним мыслителем, и вслед затем начинал знакомить покороче и тетушку с поэзией Марлинского, уверяя ее с божбой, что слог его низан, как жемчуг. Тотчас за этим вытаскивался из сапожного чемодана, каким-то чудом уцелевший от ваксы, «Мулла Нур» и племянник с вариациями начинал вычитывать перед тетушкой ту картину, где тучи плескались и силились залить ледяное темя острова Шахидана, а молния вышивала свои золотые цветы по черному плющу ночи! и в заключение еще добавлял от себя: «Вот картина! вот поэзия! вот талант!» – да так после того вскрикивал и пристукивал по столу, что тетушка, млеющая от поэзии Марлинского, только шепотом выговаривала: «Да, Марлинский – душка! Очарование, как он писал! Что это за перо – чудо!» Сам Василий Иваныч добавлял в заключение: «А главное: мастак он читать, – голосом хорошо выделывает, вот что! живо у него, черт, выходит». Следующую затем неделю корнет не читал уже ничего: он только созывал всю дворню, и всей дворне представлял тени волшебного фонаря, или даже делал яичницу в шляпе и толок в ступке часы, называя все «это фокус-покусами и штуками корнетскими», что не только удивляло дядюшку, а даже приводило в восторг и тетушку, потому что племянник еще показывал ей, как делаются эти корнетские фокусы. А следующую за этим неделю корнет ударялся в литературу французскую: он читал уже с тетушкой д'Арлекура и выходил из себя, восхищаясь тем местом, где над пустынником произносится проклятие, и своды церковные сами собою повторяют ужасное слово: «Анафема, анафема!» – «Вот святой ужас! вот поэзия! Это ужасно!» – добавляет племянник по-русски. После того несколько дней посвящалось уже рисованию в альбом тетушки, да несколько дней пению, а затем опять ударялись в ученый мир, в область электричества, около машины, устраивали электрические батареи и уверяли, что они с тетушкой убьют хоть быка. Василий Иваныч махал уж только рукой и изредка разве добавлял: «Ай-ай, какая, братец ты мой, силища – это электричество!» Племянник же после того на несколько часов запирался в своей комнате, притворялся поэтом и писал даже безграмотные стихи, или в тетрадку тщательно и по школьному обрезанную, заносил так называемые избранные мысли, где главною темою была любовь. С избранными мыслями корнета, я, пожалуй, готов познакомить моих читательниц, вот они: «Любовь – бутылка шипучего, приятно хлопает, когда ее раскупориваешь, и неприятно пить, когда она раскупорена уже давно, – пей, пока играет и мечет искры. Скверно отрыгается. Бойся разогревать ее сильно, – разорвет бутылку», «Влюбленный – это лядунка с порохом, – одна только искра, и…», «Любовь магнетизм, а не магнит. Любовь хороша вполовину. Любовь – эгоизм двух», и т. д. Конечно, между избранными мыслями корнета были и ворованные, как, например, последняя, или лядунка с порохом; но это нисколько не мешало ему выдавать их перед тетушкой за свои собственные,
