руку. И на все возражения всего света, что теперь уже вовсе не то время, чтоб закладывать имения, или выписывать венские коляски и флигеля громкого своею славой Эрара – Василий Иваныч упорно отвечает одно: «Барыня моя хочет так, – значит, тут разговаривать много нечего!» Василий Иваныч, хотя и выражается иногда, что Париж у него не на задворках и что до него, пожалуй, в год не доедешь, хоть день и ночь кати, но Марье Александровне стоило только помыслить, что вот такие-то и такие-то шляпки теперь в моде и очень милые, и что она желала бы иметь их прямо из Парижа, без примеси Феклушиной моды, шляпки быстрее птички прилетали в ее гардероб и мило садились на деревянных болванов и как будто вместе с ними улыбались барыне; – одно было неприятно, что в шляпках этих Марья Александровна не могла выезжать: в русском городе Сибири не было парижской атмосферы, а русская барыня была на беду еще так нежно по-французски больна и так давно уже лечилась у какого-то серьезного немецкого эскулапа, что он начал уже попугивать ее смертью, если она не будет беречься родной своей простуды. Василий Иваныч, хотя и выражался в шутку о своем маменькином доме: «Не красна изба углами, красна, братец ты мой, пирогами», – однако, по желанию Марьи Александровны, ломал и коверкал этот бедный маменькин дом, как карточный, и стоило только Марье Александровне помыслить, что вот она желала бы сделать такую-то пристройку, Василий Иваныч во все стороны делал пристройку, как лучи, а кверху воздвигал такие антресоли, террасы, переходы и фонари, что простой маменькин дом издали стал казаться такой чудаковатостью, какую, пожалуй, не встретишь и в самых новых наших городах, положим, хоть в Самаре, где благолепием домов занимаются сами пожары. В остальные пять лет он так его отстроил, что срыл наконец до основания, а на месте этом, на имя жены, выложил новый дом, каменный, истинно городской и истинно дворянский, и так в нем успокоил свою расслабленную барыню, Марью Александровну, что и сидела у него она в своей гостиной или будуаре не просто на диване или креслах, а на каких-то подмостках, поднятых от полу к потолку чуть ли не на семь ступеней, – словно Юпитер олимпийский на своем идолопоклонном престоле. Марья Александровна не только вся была обставлена югом, который раболепно подносил ей свою прелесть – цветы, не только вся была обложена золотом, бархатом и пухом, а даже сам Василий Иваныч выучился наконец впархивать в царство ее так легко, как пух, и не ежом, а пухом же прикладывался к ее костяной ручке, и так же легко, как пух, взворачивал перед ней страшную кипу ассигнаций, шепотом только прибавляя, как будто вместо молитвы: «Bonjour, душа! – вот это оброки; взгляни сама – тут все!» И затем спустившись осторожно с супружеской горы, уходил в свой кабинет на боковую. В самую церковь божию, на рождество, пасху и в великий четверток для принятия святых тайн, отправлялась Марья Александровна с каким-то особенным торжеством: впереди шел Василий Иваныч с родовым поминаньем для раздвигания народа, за ним выездной петербургский человек нес кресла для Марьи Александровны, а сзади еще казачок с просвирой, ковриком и свечой тому угоднику, перед которым садилась барыня.
Вот какова была Марья Александровна! Сам граф Скалозуб, известный наш писатель, сказал о Марье Александровне, что она «порядочная шпилька», или «изрядная заноза», что-то вроде этого, чрезвычайно замысловато и, главное, очень остро. А за графом-литератором тотчас и весь город Сибирь увидал, что Марья Александровна действительно женщина самого тонкого образования и в полном смысле русская барыня, умевшая жить по-барски, смело и душисто: все принялись уверять, один другого, что Марья Александровна воспитывалась не где-нибудь и кое-как в деревне, а именно в Петербурге, у дяди камергера.
Для одного только Василия Иваныча последнее открытие не имело вовсе никакого смысла, потому что Василий Иваныч, как неслужащий дворянин и притом еще тысячедушный помещик, женился вовсе не затем, чтобы ему упрочить свои связи в Петербурге, – ему вовсе не нужны были эти, глотающие деньги, связи с Петербургом. Да если разобрать, так Василий Иваныч женился даже и не затем, чтоб упрочить свои связи с жениной деревней: во-первых, потому, что это ему было вовсе не нужно: а во-вторых, и упрочивать было нечего: ни на ней, ни перед ней не было ни души, ни гроша! Даже самое приданое – я подразумеваю перину и подушки – и то, как видно, было не слишком густо, потому что о приданом этом самый правдивый историк Иониха отзывалась вот как:
– А приданое, брат-девка, теперича было самое жиденькое. Цельного у нее ничего не было, – все какая-то ветошь, прости Господи! – ткни пальцем, оно и расползется. Рубашоночек-то дюжинка была такая, что ерша ими не поймаешь проскочит в дыры, а об другом ином прочем так уж и говорить-то скоромно. Хорошо, что наскочил тогда на нее барин-то наш, а то так, пожалуй, в девках бы и осталась! Наш-то больно утомился тогда за ней и как будто бы тою… такой, человек простой, так сам-оно замазал дырочки-то: на свои сделал приданьщину, и склеили свадебку! a иной так, пожалуй, с эдаким-то приданым и взять-то ее не подумал бы никогда.
Впрочем, правдивый историк Иониха судит уж слишком строго – прагматически. Нашлось бы много и других, кто женился бы на Марье Александровне, пожалуй, даже хоть теперь, не только лет десять тому назад. Василий Иваныч имел на то свои причины: во-первых, Марья Александровна была необыкновенно молода, резва и ловка; во-вторых, была она необыкновенно образована и хороша, а в-третьих, еще необыкновенно громко пела итальянско-русский сонет: «Ворон к ворону летит».
Ох!.. вот на этом-то пагубном пении и не поладили вначале молодые супруги: Марья Александровна была окончательно влюблена в нотку итальянскую, a Василий Иваныч в ноту Парамонычеву, a между тем дело-то они повели вместе. Василий Иваныч никак не хотел отстать, чтобы не держать аккомпанимана басом; оно бы может быть и сладилось как-нибудь, да Василий Иваныч был слишком горяч в партесном[27] пении, он тотчас брал верха, или подпускал такую октаву, что Марья Александровна вдруг, среди самого интересного итальянского сонета, вскакивала да кричала на мужа: «Помилуй, Василий Иваныч: ну, можно ли так храпеть! Что же это такое!..»
– A что, матушка? разве я не того?.. a я, кажется, старался – смотрел все в ноту.
Такое странное или, как выражалась об этом сама Марья Александровна, «такое дурацкое мнение» о таком еще важном предмете, каково у нас пение
