за плаканье, обзывая обидными именами: «неженкой», «бараном» и «дергачем».
Да уж если по правде сказать, так и самое учение не понравилось Васе. Иван Иваныч по целым часам все только ходит из угла в угол, да изредка покрикивает: «следующий!» Разве еще, уставши шагать, присядет за кафедру, да примется читать свою Мокро-библиотеку, или начнет свое преподавание тем, что остановившись читать, взглянет и закричит: «Эй, ты, болван!» Вася оборотится – посмотреть, который тут из семидесяти-одного, вместе с учителем, оказывается «болван»? А там опять, почитавши минут десять, Иван Иваныч взглянет в другую сторону и рявкнет еще громче: «Зубарев, скотина!» И Вася опять привстанет и заглядывает с любопытством, который тут «Зубарев-скотина»? А Иван Иваныч опять уже усердно читает свою Мокро-библиотеку, и минут через пять ревет уже опять: «эй, вы – задние – большие ослы!» Вася, пожалуй, не вытерпит – рассмотрит и задних «больших ослов!» Но во второй, или третий раз и на ослов уже смотреть не хочется.
Ланкастер ему надоел, как горькая редька. По классу, вместо разумного чтения, идет какой-то волчий вой, называемый «совокупным чтением», где хоть ни слова не читай, а только мычи нараспев за другими: «О-ин, о-ох, во-стой, трой-це!..» Иван Иваныч, вместо разумного выслушивания, как читает каждый, во время совокупного воя, только шагает около столов, да постукивает ножичком по партам, да покрикивает: «Раз, два! сбились! – раз, два! так! – раз, раз! – един бог, раз, два!.. Ты что пищишь, не читаешь в один голос с ними? Тише, вы, передняя челядь!..» – И затем опять начинается совокупный вой, называемый чтением.
Из этого совокупного чтения, Васе и прочим ребятишкам нравилось только вот что: хорошо, на заднем столе сидя, затыкать и оттыкать уши, для того, чтобы этот бесконечный вой в ребячьих ушах отдавался какими-то лающими отголосками: ав, гав! ав, гав!.. Это вот еще было весело и смешно. Ну, а кроме этого, и веселого да смешного почти не было ничего!
Как только придет Вася в училище, только и слышит целый день, как кричат надзиратели порядка: «Строй-сся! сми-и-и-рно! ма-арш», да разве еще по методе: «стоя, во фронт!» Или наконец начнут командовать такими учеными восклицаниями, которых Вася решительно не понимает, и просит вас самих потрудиться понять, если угодно. Например, надзиратель порядка скороговоркой проболтает вам также: «Во фронт, садись, смирно, голову прямо, готовься, восьмой класс начинай!» – Ну, а как садиться во фронт и готовиться головой прямо начинать восьмому классу? – этого Вася решительно не понимал! Или как, например, поймешь, когда надзиратель порядка закричит во все горло: «руки за спину к молитве смотри!..» – Ребенок, ничего не понимая, говорит только про себя: «Господи! что же это такое!»
Даже самый класс чистописания, который Вася любил, потому что лихо отдергивал свои ферты, – и этот класс чистописания ему теперь уже не нравился, потому что пред классом этим большой ученик Залупихин ходит по всему классу с пуком перьев и, вынимая одно из них, долго кричит: «чи-про!» что, в переводе с ланкастерского языка, означены «чье перо?», и уж если просмотрел свое, да не увидал! так – смотришь – как-раз и подзатыльничек прилетит от Ивана Иваныча: не зазевывайся, смотри, когда разносят; лови свои перья во-время, а не нарушай порядка в то время, когда старшие уже скомандовали: «смирно», – смотри! – «Деру задай!» – говорит Иван Иваныч, когда Вася прозевает свое перо. Ну, а как его не прозевать? – перьев, во-первых, целая сотня, а во-вторых, все они такие же гусиные, все почти белые, и непременно все такие же хохлатые, все ободранные да обгрызенные, как и Васино перо. Поди, отличай их одно от другого! А если заметку положил, или зарубочками его испестрил для красы, так хоть глаза все просмотри, а через такой большой зал никакой зарубочки не увидишь! Ну, а деру все-таки сбираются задать, – смотри, не зазевывайся!
Да и вообще нехорошо учили Васю: на двор, например, в перемену ступай, когда велят – все вместе, а Васе как-то все неловко да стыдно. В класс ходили не рано, не поздно, а непременно после обеденного звону. Рано пришед, так, пожалуй, и сторож Ермолаич, и тот тебя гонит: «Что, – говорят, – рано шляешься? к Ивану Иванычу оттащу!» Да мало того метлой еще норовит хватить Васю, потому что сам Иван Иваныч при всех учениках научил его: «Кто, – говорит, – придет из них больно рано, так метлой его и гони отсюда!» Ну, а Ермолаич уж известное дело какой человек: ему там что за дело, что ученичишкам больше? одним словом – велят! Велят, так бей метлой! вот он и воюет с ребятишками. Да и сам-от какой – беда! худой, высокий, плешивый, с такими усищами, что страх! одни бакенбарды, как училищная мочалка – взглянуть ажно боязно; а тут еще и голос такой толстый! Того и гляди, что высунется из-за двери, как какое-нибудь училищное помело, да рявкнет на всех: «Опять вы налезли сюда спозаранку, саранча этакая? а-а!» Так ученичишки все и прыснут, как дожди.
– Ишь, и неймется им, собачата этакие, челядь проклятая, я вас вот ужо!.. А затем и погрозит метлой.
– Ведь сказано чертям: ходить к обедне! нет, не ходят! скажет окончательно свирепевший сторож Ермолаич, и уйдет, и поворчит еще в своих пустых владениях.
А как ходить к обедне? – этого ребятишкам опять никто не скажет и не растолкует. Колокол-то висит на колокольне, а не на шее у Васи: так, пожалуй, заиграешься и не услышишь его! А тут, пожалуй, и услышишь его, да невпопад: как пришел чистый понедельник или похороны богатого, так вот тебе и обедня! смотришь, и опоздал часик другой-третий, и пришел в училище-то к шапочному разбору, словно иной из нас в праздник к обедне. А кто это все растолкует? Иван Иваныч? Как же! растопыривай карман, чего тебе – растолкует, дожидайся! он просто только скажет: «А ты опять, болван, опоздал? становись-ка на колени». Ну, и стой на коленях перед всем классом, – вот тебе и весь тут толк!
А за этим всем стали еще случаться с Васей и прочие неизбежные училищные беды. Беды эти описывать нечего, потому что тот, кто сам учился в наших училищах, знает беды эти тверже самого катехизиса и вероятно до смерти их не забудет; тот же, кто не учился и не знает их, пусть в эту минуту скажет: «Слава богу!..» И дай только Господи, чтобы не познали их ни дети его, ни внуки его, ни последующие племена. Для особенно же любопытных и желающих непременно знать все,
