Весь остаток дня она занималась приведением в порядок своих дел и составлением завещания, которое попросила подписать двух свидетелей — лакеев Элиаса и Геноле, после чего отнесла его нотариусу. И, наконец, села и постаралась сосредоточиться на другом: она подумала о боге, надеясь привести в порядок и свои религиозные понятия. Она предпочла говорить с богом один на один, без посредства священника, который, без сомнения, отказался бы дать отпущение грехов женщине, полной такой решимости совершить убийство. Даже если это убийство было необходимо для спасения ее собственной жизни. Потом она написала еще несколько писем и запечатала их, наказав вскрыть или отправить по адресам лишь в том случае, если она не вернется, а затем, удовлетворенная, позволила себе несколько часов отдыха. Смерти она уже давно не боялась, но сейчас, чтобы совершить задуманное, ей нужны были ясная, свежая голова и отдохнувшее тело.
Утром она долго и тщательно приводила себя в порядок, оделась в простое платье из тонкого серого сукна, отделанное черным бархатом с белой батистовой манишкой на ленточке вокруг шеи, короткие прочные сапожки и кожаные перчатки, а потом завернулась в традиционную накидку с капюшоном. Перед тем как сесть в экипаж, уже подготовленный к поездке Жильдасом, она спустилась вниз позавтракать. В глубокие карманы платья она положила пистолеты, а кинжал — она часто видела, как это делал Батц, — был засунут за голенище сапога. В этом облачении она расцеловала не скрывавших слез Матюрину и Бину, но Лали не увидела и страшно огорчилась. Она знала, что подруга не выносит прощаний, но в этот день Лауре хотелось обнять и ее.
— Она ушла рано утром, — объяснила ее отсутствие Матюрина.
— Наверное, на это у нее были причины, — подумала вслух Лаура.
Ей казалось, что она догадывается об этих причинах: Лали, должно быть, молилась или пошла к мессе в какую-нибудь часовню, но объяснение этому странному отсутствию пришло в тот момент, когда ее на выезде из ворот Святого Венсана, перед самым поворотом на перешеек Сийон, остановила какая-то крестьянка, стоявшая прямо посреди дороги.
— Возьмите меня, дамочка! Нам ведь по пути…
— Лали! — удивилась Лаура. — Но что вы тут делаете?
— Сами же видите: вас поджидаю.
С легкостью, делающей честь ее старым суставам, она запрыгнула в экипаж, уселась рядом с подругой и вздохнула:
— Вот так-то лучше! Сегодня ветрено и погода холодная…
— Лали! — с упреком сказала Лаура, радуясь, несмотря ни на что, такому проявлению дружбы. — Вам же известно, что я должна ехать одна.
— Так я в Гильдо и не поеду. Вы знаете, пока вас тут не было, я поездила по округе и как свои пять пальцев знаю здешние места. Вы оставите меня на берегу, в местечке Трегон. Оттуда я пойду пешком и постараюсь никому не попадаться на глаза. Да и кто обратит внимание на старую крестьянку? Ну же, вперед! Не будем же мы торчать тут целый день!
И, поскольку Лаура все не решалась двинуться с места, ласково добавила:
— Вы меня не переубедите. Надо было самой догадаться, что я не позволю вам одной бросаться в эту западню, — попеняла она ей, заворачиваясь в шаль, и, пристроив между ног свою корзинку, откинулась на спинку сиденья.
Лаура цокнула языком, понукая кобылу.
— Что будет с компанией, если мы обе пропадем?
— Так ведь останется Жуан, а он почти все знает. И если даже такой ценой, но удастся спасти Элизабет, значит, жизнь свою мы обе прожили не зря. Да ведь мы еще и не умерли! Я тоже не натощак! — добавила она и, порывшись в корзинке, показала ей блеснувшие под россыпью яблок рукоятки двух пистолетов. — Надеюсь, у вас тоже такие есть?
— В карманах юбки…
— Тогда все в порядке.
Было пасмурно, но не холодно. Скоро наступит весна. За городом уже чувствовались весенние запахи: пахло набухавшими почками и молодым соком растений. За переправой конь побежал веселее. Лаура подумала, что в других обстоятельствах это было бы приятное путешествие, но мысли об Элизабет не выходили из ее головы. Бог знает, что мог сделать с ней такой мерзавец, как Понталек! Что ему до того, что ей всего три года! Ангелочек, наверное, замерз, хочет есть: сама мысль об этом была непереносима. Чтобы больше не думать, она обратилась к Лали:
— Зачем вы пошли в обход, чтобы встретить меня на дороге? Ведь вы вполне могли бы уехать со мной из дома.
— Если за домом следили, то увидели бы, что вы уехали не одна.
— Вы правы.
Пальцы Лауры нашли и крепко сжали руку старой подруги.
— Хорошо, что вы со мной, — растроганно сказала она. — Потому что перед вами мне нечего скрывать: я просто умираю от страха. Тот, у кого моя девочка, не человек…
— Ваш страх вполне понятен, друг мой. Хватит ли у вас сил пойти до конца?
— Да, конечно. Меня поддержит любовь к моей дочери. И еще ненависть к этому дьяволу.
— Не давайте ненависти ослепить себя. Бог скорее поможет любви…
— Постараюсь помнить об этом.
На дороге к Трегону, на самой развилке, они разделились. Лали спрыгнула на землю, не забыв взять корзинку, и, взмахнув рукой, зашагала вперед, а кабриолет не спеша поехал дальше. Лаура не хотела приезжать слишком рано, к тому же было нежелательно чересчур увеличивать расстояние между ней и подругой. Уже темнело, когда она вошла наконец в знакомый трактир. Хозяин Тангу молча подошел и стал распрягать лошадь, чтобы отвести ее в конюшню. Он даже не ответил на приветствие путешественницы. Казалось, сейчас он выглядит еще уродливее и мрачнее, чем при их первой встрече: больше чем когда-либо он походил на большую обезьяну с длинными лапами, достающими почти до земли.
Оставив его заниматься своими делами, Лаура вошла в зал. В очаге горел огонь, и в котелках шипела еда, приподнимая паром крышки, из-под которых струился пахучий дымок. Поначалу Лаура подумала, что здесь никого нет, но, когда глаза ее привыкли к полумраку, она различила сидящего на камне у очага старого крестьянина, такого старого и такого невзрачного, что он больше походил на брошенный мешок с картошкой. Он обернулся, и Лаура увидела, что в руках он держит дымящуюся плошку. Бросая косые взгляды на молодую женщину, он быстро ее осушил.
— А хозяйки нет? — спросила она, подходя к огню и протягивая к очагу руки, холодные, несмотря на толстые перчатки. Старик отрицательно мотнул головой и поднялся, наливая себе из котелка новую порцию варева, которое оказалось капустным супом.
— Если есть хотите, возьмите себе в буфете плошку, — наконец выдавил он.
— Подожду, пока кто-нибудь мне подаст.
— Так вы долго прождете!
Ей было холодно, хотелось есть, а суп издавал приятный запах. И все-таки она взяла плошку, а старик любезно наполнил ее. Лаура села на скамью у очага. Он смотрел на нее странным взглядом, открыл было рот, чтобы заговорить, потом передумал, тревожно огляделся, но все-таки решился:
