Потом поползли нехорошие слухи. Солдаты видели, как их капитан ночью выходит из шатра голым и, стоя на коленях, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, тихо подвывает на луну. Командование слухам долго не верило: подчинённые своего капитана не любили за резкий нрав, с них сталось бы сочинить напраслину.
Но пришлось поверить, когда после сражения под Шадпуром, ещё разгорячённый боем капитан вдруг принялся со звериным рыком бросаться на трупы врагов и вгрызаться зубами им в горло. Лейтенант Веттели видел это собственными глазами, и первой его мыслью было спятившего капитана пристрелить, слишком уж тот был страшен: безумный взгляд, окровавленная пасть, а в ней — кусок мёртвой плоти с обрывками кожи. Хорошо, что рядом оказался капитан Стаут, умевший ни при каких обстоятельствах не терять хладнокровия, это и спасло юного лейтенанта от трибунала.
Озверевшего Олсоппа схватили, кое-как скрутили — для этого понадобился целый взвод, доставили к полковому магу. Через час тот вынес свой вердикт: никакое это не сумасшествие, а самая настоящая одержимость. Причём тёмная сущность, засевшая в капитане, принадлежит не какому-нибудь из экзотических восточных духов, а родному дедушке самого Олсоппа, скончавшемуся недавно при чрезвычайно странных обстоятельствах, как раз в те дни, когда племянник ездил в отпуск на родину.
Полковник Финч счёл дело слишком щекотливым, чтобы предавать его широкой огласке. Присутствовать при изгнании должны были лишь несколько верных старших офицеров, а, из младших — лейтенант Веттели, который и без того видел уже достаточно.
Упомянутый лейтенант такой чести вовсе не обрадовался, и, пользуясь добрым расположением капитана Стаута, после положенного «слушаюсь, сэр» позволил себе тихо возроптать в пространство: «Ах, но зачем же я там нужен?» — «Будете держать левую заднюю ногу — немного насмешливо ответил капитан Стаут. — Вы же не хотите, чтобы это делал подполковник Мессгроув?»
Если честно, Веттели именно этого и хотел, но подполковнику, на правах старшего, досталась рука. Впрочем, Мессгроуву скоро пришлось пожалеть о своём выборе — Олсопп, извернувшись, его покусал. Остальным пришлось не намного легче, были и разбитые в кровь носы и даже ребро, сломанное мощным ударом левой задней ноги. Больно, конечно, но не так противно, как рана, нанесённая теми самыми зубами, что накануне остервенело рвали плоть мертвецов. Подполковник Мессгроув потом неделю ходил сам не свой — боялся заражения. Ничего, обошлось, наверное, потому, что трупы были совсем свежие и в тканях их не успел накопиться яд.
Обряд изгнания длился почти час, вдвое дольше обычного — дедушка так цепко впился во внучка, что никак не удавалось оторвать. Каких они только непристойностей не вытворяли на пару, каких только мерзостей не несли! Такого себе не позволяли даже вдребезги пьяные солдаты, вообразившие, будто никого из офицеров нет рядом. Веттели потом сам случайно услышал, как полковник Финч сетовал Стауту: «Напрасно мы привлекли к делу этого вашего мальчика, лейтенанта. Не лучшая была идея. В его возрасте подобные сцены ни к чему. Форменное растление молодёжи!»
Одним словом, Веттели был несказанно рад, что его собственная одержимость не подтвердилась. Ведь если бы он в присутствии Эмили повёл себя как Олсопп, ему бы потом только и оставалось, что наложить на себя руки со стыда. Хвала добрым богам, обошлось! И всё было бы прекрасно, если бы не одно «но»:
— Но всё-таки я чудовище?
Агата потупилась.
— Не хочу тебя огорчать, мальчик, но так оно и есть. В некоторых ракурсах ты выглядишь… гм… очень неважно. Пока живой — оно ещё не так страшно, но если, не допустите боги, помрёшь… В общем, из человеколюбия постарайся не делать этого никогда.
— Постараюсь, — вяло улыбнулся он. — А отчего же я такой? От природы?
Ведьма беспомощно развела руками.
— Ты знаешь, не разберу! Вроде бы, есть следы магического воздействия, но очень странного, незнакомого. Чары, абсолютно чуждые нашей оккультной традиции, совсем другая школа. Думается, восточная — очень уж затейливо всё переплетено… — она размышляла вслух.
— Восточная школа? А если это ещё одно проклятие? Я мог заполучить его при осаде Кафьота — тогда все чувствовали, что вокруг творится что-то дурное, черное. Нам не объясняли, что происходит, но потом стали относиться как к прокажённым. Вдруг это оно?
Мисс Брэннстоун с сомнением покачала головой.
— Два проклятия на одном носителе? Очень сомнительно. Обычно одни чары на другие не накладываются. Хотя, могли и наложиться, слишком уж у них разная природа… Ладно, закрывай глаза, поищем ещё. Только прошу тебя, на этот раз дыши нормально, а то мне кажется, что ты умер.
— Он всегда так цепенеет, если боится, — вставила мисс Фессенден со знанием дела. — Жаль, боится не того, что следовало бы. Не обращайте внимания, Агата, я за ним слежу, — он почувствовал тонкие, но сильные пальцы на своём пульсе. — А говорить опять нельзя? — голос Эмили прозвучал жалобно, похоже, недавнее молчание далось ей нелегко.
— Теперь уже можно, — милостиво разрешила ведьма. — Только немного и по существу.
— Слушаюсь, мэм! — Эмили взяла под несуществующий козырёк.
Веттели решил так: раз ей можно разговаривать, значит, ему можно подглядывать.
— Конечно, можно, — согласилась Агата, не дожидаясь вопроса. — Мог бы и в первый раз смотреть. Просто бояться с закрытыми глазами легче.
— Я не боюсь, — сообщил он хрипло, — я привык.
Эмили успокаивающе погладила его по щеке.
Сначала было даже интересно.
Кровь у него больше брать не стали, осталась в пипетке от первого раза. Тринадцать красных капель упали и расплылись по дну небольшой прозрачной ёмкости — Веттели сперва показалось, будто это вазочка для варенья, но присмотрелся, и понял, что сделана она из слишком толстого стекла, обычная посуда такой не бывает.
А ведьма тем временем смешала кровь с водой из серебряного кувшина, поставила на огонёк спиртовки. Кипение началось удивительно быстро — и трёх минут не прошло. Жидкость бурлила и пенилась, а ведьма, сосредоточенно бормоча под нос что-то древнекельтское, добавляла в неё всё новые и новые компоненты. И с каждой каплей, с каждой щепоткой вещества зелье меняло цвет и воняло всё отвратительнее, Веттели начало подташнивать.
Совсем худо стало, когда из чаши, до краёв полной чёрным варевом, повалил густой чёрный пар, повис облаком под потолком. Лунные шарики испуганно сбились в кучку, свет их сделался красным, того оттенка, что бывает у солнца, просвечивающего сквозь дым пожарища. А облако всё росло, густело, выпускало из себя длинные отростки-щупальца, явно вознамерившись дотянуться ими до Веттели. Тот испуганно вжался в подушку.
— Ничего, так и в первый раз было, только воняло меньше, — шепнула Эмили, поймав его панический взгляд. Она как всегда держалась очень спокойно, но была бледнее обычного и не отпускала его руки.
— Это из-за каркадановой мочи, — сочла нужным пояснить мисс Брэннстоун. — Колдовство-то восточное, пришлось добавить, уж потерпите, — голос её, ровный, домашний, ужасно не вязался с изменившимся почти до неузнаваемости лицом.
Веттели уже приходилось наблюдать, как ведьмы творят свои чары, и всякий раз он удивлялся их преображению: белые до синевы лица, кажущиеся очень тускло подсвеченными изнутри; дикого цвета глаза — чаще всего жёлтые, реже — изумрудно-зелёные или красные, как сейчас; чёрные, будто обугленные губы; чёрные волосы, ореолом топорщащиеся вокруг головы, зловеще змеящиеся локонами. И неважно, какой цвет присущ их хозяйке в быту, блондинка она, брюнетка или вовсе рыжая — чары всех красят под одно.
— Что, хороша? — усмехнулась ведьма. — Представьте, ни разу не видела себя такой. Стоит в момент работы подойти к зеркалу — оно вдребезги. Живописца, что ли, пригласить? — она отставила зловонное варево с огня и присела отдохнуть на край кушетки, машинально похлопывая Веттели по ноге, обычно так баюкают младенцев.
