Веттели недоумённо моргнул, стараясь понять хоть что-то из её бурного монолога.
— Подожди, пожалуйста! Какая страсть? Какие насосы? Причём они тут вообще?
— Как — «при чём насосы»? — Гвиневра старательно изобразила возмущение. — А чем, по-твоему, занимаются гидравлики? Выращиванием оранжерейных роз?
— Ты знаешь, даже не задумывался над этим вопросом, — ответил Веттели честно. — Я слишком от него далёк.
— А-а! Так ты подумай, подумай на досуге, чему собираешься посвятить свою жизнь! Насосам, компрессорам, прессам и этим… как его? Демпферам, вот! — последнее слово в её устах звучало как ругательство. — Одна ему, видите ли, дорога — в гидравлики! Ничего лучше придумать не мог!
Вот оно что! Он опять слишком громко подумал, а она подхватила мысль, не уловив иронии, и распереживалась!
— О, великолепнейшая из фей Гринторпского парка! — провозгласил Веттели высокопарно. — Будет ли твоя душа довольна, если я прямо сейчас, не сходя с этого места, поклянусь любой клятвой, по твоему выбору, что никогда не имел серьёзных намерений заниматься гидравликой?
— Неужели? — фея не верила, смотрела подозрительно. — Тогда зачем было о ней думать так часто?
— Слово красивое, — брякнул он первое, что пришло в голову.
Фея глубоко задумалась.
— Да! — признала она наконец. — Гидра-а-авлика! Звучит куда мелодичнее, чем Гвиневра. Как думаешь, не пора ли мне поменять имя? — кажется, она не на шутку загорелась этой дикой идеей.
— Жизнь твоя, имя твоё, и решение, конечно, за тобой. Но так и знай: если ты поменяешь имя на Гидравлику, я из принципа стану звать тебя Насосой или Демпферой, — ответил он сурово.
— То есть, имя «Гидравлика» ты почему-то не одобряешь, — фея решила расставить все точки над «и».
— Категорически. Это вообще не имя.
— А «Гвиневра» тебе нравится?
— О! Это великолепное имя, звучное и царственное, уходящее корнями в историю, — заверил Веттели, хотя на самом деле и оно ему не слишком нравилось, казалось немного грубоватым. Возможно, наследникам старшей крови полагалось иметь более изысканный вкус, но он, что греха таить, предпочитал помпезным старинным Линеттам, Лионессам и Моргаузам традиционных, непритязательных Молли, Дженни, Эмм и Алис. Ну, и Эмили, конечно, Эмили вообще вне конкуренции.
— Ладно, убедил, — неохотно согласилась фея. — Оказывается, ты ретроград… Так-так, а чем это пахнет? Кажется, яичница с беконом? Очень кстати, ведь я голодна, как лев с единорогом вместе взятые, поэтому никакое другое блюдо не могло бы мне помочь. А так — лев получит бекон, единорогу достанутся яйца, вот оба и насытятся. Логично?
— Вполне, — согласился Веттели, и великодушно не стал уточнять, что вообще-то приближающееся блюдо изначально предназначалось лично ему, а не единорогам, львам и прочим геральдическим животным. Конечно, человек несведущий никакого великодушия в его поступке не усмотрел бы. «Подумаешь, — сказал бы он, — сколько там съест малютка-фея? Клюнет, как воробышек…» Да, спору нет, умела Гвиневра и крошками обходиться, если заставляла жизнь. Но поселившись в школе, фея пришла к выводу, что мелочиться больше нет нужды. Выбирала на блюде самый лакомый кусок, прикасалась ладошкой, и тот послушно уменьшался до размеров, пропорциональных едоку. А поскольку аппетит у эфирного создания был отменным, ей ничего не стоило в один присест прикончить, к примеру, четверть пирога, целую вазочку печенья или солидных размеров бифштекс. Мисс Фессенден, которая, в отличие от Веттели, не была склонна особенно деликатничать с бесцеремонной гостьей, однажды полюбопытствовала, зачем она так поступает, зачем надо уменьшать галету в десять раз, вместо того, чтобы отломить подходящий кусочек? Спросила, и узнала, что структура продукта существенно влияет на восприятие его вкуса, поэтому в уменьшенном варианте пища гораздо нежнее и аппетитнее, чем в изначальном. Эмили сочла объяснение разумным: в самом деле, кому понравится вместо сочного и жирного куска ростбифа грызть сухое и грубое мясное волокно в палец толщиной или царапать рот гигантской хлебной крошкой? С тех пор Гвиневре, случись ей явиться к столу, причитались вполне человеческие порции. Так что за свою яичницу Веттели опасался не без основания и утешался лишь тем, что у жареных яиц и бекона структуры, кажется, нет.
…Если явление лесной феи в стенах медицинского изолятора и произвело на доктора Саргасса какое-то впечатление, то виду он не подал. Веттели сначала даже решил, что тот её просто не увидел, и всерьёз обеспокоился, не сочтут ли его сумасшедшим: лежит, разговаривает сам с собой…
— Доброе утро, любезная леди, с кем имею честь? — осведомился доктор, являя собой образец невозмутимости и спокойствия.
Чего нельзя сказать о прислуге, вошедшей следом с подносом. Только огромный профессиональный опыт позволил ей не вывалить свою ношу на пол, а аккуратно водрузить на стол и только потом умчаться с визгом.
— Какая нервная особа! — осуждающе покачала головой Гвиневра. — Я бы не стала давать ей хорошие рекомендации… Так о чём бишь, мы? — и она принялась церемонно раскланиваться с Саргассом, а Веттели тем временем, под шумок расправился с половиной яичницы. Он бы и ещё успел съесть, но тут вошла Эмили, немного заспанная, немного взъерошенная и с рыжим пером в волосах.
Не надо было обладать искусством чтения мыслей, чтобы понять: в тот момент ей больше всего на свете хотелось броситься на шею любимому и слёзно, по-бабьи, причитать «ах ты мой родненький». Но мисс Фессенден была девушкой сдержанной, эмансипированной и вообще, настоящей леди. Поэтому она ограничилась восклицанием:
— Ах! Бекон! Мистер Саргасс, вы думаете, ему уже можно?
— А почему бы и нет? — пожал плечами доктор. — На несварение желудка он, вроде бы, не жаловался.
— Да, но ведь он чуть не умер! Мене кажется, лучше было бы обойтись более лёгкой пищей, хотя бы овсянкой.
— Тогда бы он точно умер, — заметила Гвиневра скептически, овсянку она терпеть не могла.
— Кхе-кхе! — сказал Веттели, ему наскучило, что о нём говорят в третьем лице, всё-таки он ещё не помер.
Тут Эмили всё-таки не выдержала: присела у кровати, уткнулась лбом в его колени и всхлипнула почти сердито:
— Берти, милый, ты бы знал, как ты меня напугал! Я думала, рехнусь за эти три минуты! Ещё никогда в жизни… — тут она снова всхлипнула и не стала продолжать.
Веттели пристыжено отодвинул тарелку с крамольным беконом — и только её и видели! К трапезе приступили лев и единорог.
…Скоро выяснилось, что у милейшего доктора Саргасса и мисс Фессенден принципиально разные взгляды на медицину, по крайней мере, в той её части, что касается непосредственно лорда Анстетта. Вставать?! Через часок-другой?! С ума сошли? Три дня минимум! Ладно, пусть не в изоляторе, пусть в своей комнате, но тогда она будет ночевать у него, и пусть все думают и говорят, что хотят, ей плевать!
Вот что было на это ответить? «Ладно, останусь в изоляторе»? Это будет выглядеть так, будто он избегает её общества, не хочет к себе пускать. «Конечно, приходи ко мне на ночь, я только этого и жду»? Получится, что он совершенно не дорожит репутацией любимой девушки, готов пожертвовать её добрым именем ради собственной прихоти. Уж и не рад был, что затеял этот разговор, лежал бы себе смирно, где положили — было бы гораздо легче жить.
— На твоё усмотрение! — он поднял руки, будто собрался сдаваться в плен. — Как ты сочтёшь нужным, так мы и поступим.
В итоге сошлись на ещё одной ночи в изоляторе с последующим самостоятельным переселением. Всё-таки великая вещь — дипломатия.
Гвиневра слушала-слушала их переговоры, а потом заявило прямо:
— Если бы вы уже поженились, у вас было бы гораздо меньше проблем.
— Как же мы можем пожениться, если нам запрещено покидать Гринторп? — резонно возразила мисс Фессенден. — А благословение родителей? А бабушка? Думаешь, она мне простит, если узнает, что я вышла замуж, не выслушав всех её напутствий, причитающихся по такому торжественному поводу?
