В глазах Эмили блеснула дикая надежда. Она больше не думала об условностях и приличиях, выпалила прямо:
— К весне мы успеем зачать ребёнка. Мне будет ради кого жить.
Агата резко обернулась, глаза полыхнули ведьминым огнём.
— И думать забудь, девочка! На нём будет лежать то же проклятие. Надеюсь, вы ещё не успели?
— Нет, — тихо сникла Эмили.
— Гвиневра предрекала — к февралю, — горько рассмеялся Веттели. — Пожалуйста, Агата, давайте не будем тянуть с изгнанием. Сейчас я готов, а что будет дальше… — он умолк, потому что очень остро почувствовал: нет, не готов и помирать ни капли не хочет. Но надо. Ведь грядёт понедельник, и если сегодня останется в живых он, завтра неизбежно погибнет кто-то другой.
Эмили будто прочитала его мысли, не хуже феи Гвиневры или ведьмы Агаты.
— Мы будем за тобой следить, чтобы ты никого завтра не убил, — она всеми силами стремилась оттянуть неизбежное.
— А вдруг я решу перенести убийство на вторник, кто меня знает? — натянуто улыбнулся Веттели. — Не можете же вы следить за мной до весны? Эмили, милая, ну правда, один к десяти — это очень хороший шанс! И потом, не зря же Гвиневра вела речь о феврале? Феи умеют заглядывать в будущее, и в этом будущем мы оба были живы. Не огрызок же моей души она там видела? — на самом деле, он понятия не имел ни о пророческих способностях фей, ни о том, заглядывала ли Гвиневра в будущее или, по своему обыкновению, просто молола языком. Но в ту минуту это было и не важно. Главное — уговорить Эмили, хоть ненадолго вернуть ей надежду… да и себе тоже не помешало бы. — Ведь правда, мисс Брэннстоун?
— Правда, мистер Веттели, — кивнула ведьма. У неё были грустные, мудрые, всепонимающие глаза, огнём они больше не светились. — Устраивайся поудобнее, мальчик, посмотрим, что можно сделать. Вдруг всё не так плохо, как кажется? Этим арабским источникам под тыщщу лет, мало ли, что там понаписано. С тех пор магическая наука шагнула далеко вперёд… — она тоже себя успокаивала?
…На этот раз подглядывать он не стал. Закрыл глаза и стал вспоминать всё, что случилось в его жизни хорошего. Была в его воспоминаниях деревянная лошадка с шальным раскосым глазом, были яркие шапки цикламенов на нянином окне, её руки и её родное лицо, ощущение её тёплых губ на затылке. Были силуэты высоких башен Эрчестерского замка, красиво темнеющие на фоне закатного неба, и вдохновенный голос профессора, декламирующий старинную рыцарскую балладу о молодом Тэмлейне. Были каникулы в большом шумном доме, полном вредных девчонок и их не менее вредных подруг. Были друзья — теперь уже мёртвые, все до единого. Полыхали праздничные костры Белтейна, таращились огненными глазами фонари Самайна, потрескивали свечи Имболка — всем весело, все ещё живы! Было торжественное собрание: Норберт Реджинальд Веттели — лучший выпускник Эрчестера за последние пять лет! Тогда он был счастлив, воображал, будто это имеет какое-то значение… Потом — опасная, дикая красота древней Махаджанапади, за то, чтобы увидеть её, не жалко заплатить кровью. Новые друзья, верные, поверенные в боях — может быть, кто-то ещё жив. Такхемет… Нет, Такхемет, пожалуй, выпадает, ну его к богам! Забыть, скорее забыть! И месяцы в Баргейте — тоже. Зато потом — восхитительный, сказочный Гринторп: маленькая комнатка в башне, зелёные холмы, заснеженные дома, тенистый парк, полный древних воспоминаний и тайн, маленькая каменная сова с болтливой феей на голове… И Эмили — его Эмили! Нет, определённо, надо быть полным дураком, чтобы позволить себе умереть сейчас, когда жизнь так прекрасна!.. Вот если бы ещё не было так больно… Ах, да отчего же так больно-то?!
«Девочка, давай-ка быстрее за Саргассом, вдвоём нам не справиться!» — напряжённый голос ведьмы Агаты слышен будто издалека, уши, что ли, заложило? И воздух из комнаты куда-то подевался — пытаешься вдохнуть, а нечего. Страшно.
— Агата, он не выдержит, давайте прекратим, пожалуйста! Пульс совсем слабый…
— Поздно. Уже ничего не остановишь. Беги, девочка, торопись!
А дальше — красный туман и тишина…
6
Пробуждение вышло очень приятным.
Он лежал на мягком и удобном, тепло укрытый. Голова немного покруживалась, и почему-то болели рёбра, зато в теле была непривычная лёгкость, казалось, будто на месте его удерживает только одеяло, откинь его — и взлетишь.
Незнакомая комната, — интересно, как он в ней очутился и зачем? — была уютно затемнена плотной шторой, в единственную щель пробивался яркий солнечный луч. Там, за окном, сиял божий день… ах ты пропасть! Сегодня же понедельник! Неужели он пропустил уроки? Ох, какой стыд, как будет неудобно перед профессором Инджерсоллом и особенно перед мисс Топселл — из-за его проблем ей постоянно приходится перекраивать расписание! Но прежде у него хотя бы были уважительные причины, а теперь просто бессовестно проспал!
Ошарашенный этой мыслью, он попытался вскочить — не тут-то было. Единственное, что ему удалось — это оторвать голову от подушки, и то она сразу упала обратно. Вдобавок, чьи-то сильные руки легли ему на плечи, удерживая мягко, но крепко.
— Ш-ш-ш! — раздался над головой мягкий голос доктора Саргасса. — Не так быстро, Веттели, вставать вам пока рановато.
Прохладная ладонь успокаивающе погладила по щеке и задержалась на шее, там, где пульсирует сонная артерия.
Сразу стало жутковато. В такхеметском полевом госпитале так ласково обращались лишь с теми, кому в самое ближайшее время предстояло помереть. Да и пульс на шее обычно проверяли у тех, в ком уже подозревали покойников. Неужели вчерашняя история ещё не кончилась?
— Почему? — шёпотом спросил он, громче что-то не вышло. — Почему рановато? Я вообще где?
— В изоляторе, где же ещё, — терпеливо пояснил Саргасс. — А вставать рановато, потому что вы ещё не вполне пришли в себя. Через часок-другой, я думаю, можно будет попробовать, но не сию минуту.
— А! — обрадовался Веттели: кандидату в покойники не станут обещать, что он поднимется на ноги через часок-другой. — А где Эмили? — последнее, что он помнил, это как ведьма отсылает её за Саргассом. Сколько прошло с тех пор? Целая ночь? Он почувствовал, что соскучился.
— Я, наконец, прогнал её спать! — объявил Саргасс с гордым видом полководца-победителя. — Она вторые сутки отказывалась от вас отойти, хотя в этом не было никакой нужды. Ваше состояние давно уже перестало внушать опасения.
Ах, как это мило с её стороны, какая она любящая и заботливая, подумал Веттели сентиментально… Что?!!
— Что?!! Вторые сутки?! Какой сегодня день? — сколько же он проспал? Что скажет начальство?
— Вторник. Да не паникуйте вы так! Вы официально освобождены от занятий на неделю.
То ли у него всё было на лице написано, то ли доктор Саргасс тоже принадлежал к числу лиц, искушённых в безмолвной речи.
— На неделю! — от сердца отлегло, перспектива бездельничать ещё пару дней приятно грела душу, но место для тревоги в ней всё-таки осталось. — Боюсь, как бы меня всё-таки не уволили. Слишком уж часто я пропускаю уроки.
— Не переживайте, не уволят, — авторитетно заверил Саргасс. — Все очень рады, что вы остались в живых. Профессор Инджерсолл сам обещал к вам попозже зайти.
— Да, — кивнул Веттели, поудобнее устраиваясь на подушке — теперь он успокоился окончательно. — Я тоже рад. В какой-то момент мне казалось, что я обязательно умру, — доверительно признался он. — Просто чудо, что обошлось.
И тут доктор Саргасс смерил его долгим, странным взглядом. И ещё более странные слова произнёс, усевшись рядом на край кровати и как бы невзначай взяв за запястье.
— А знаете, Веттели, на самом деле не обошлось. Вы действительно умерли в воскресенье, в восемь тридцать пять пополудни.
— Я… что?! Умер? То есть, СОВСЕМ? — смысл услышанного дошёл до сознания не сразу, а когда дошёл, захотелось ещё раз умереть. — Значит, я уже того… труп? Бессмысленная нежить? — в глазах, стыд какой, стало горячо и мокро, сто лет такого не бывало. Только бы Саргасс не заметил! Неужели безмозглые и хищные чудовища тоже способны плакать? Стоило тогда помирать!
