— Молодцы, казáчки! — не переставал хвалить Матвей жену и ее подругу всякий раз, когда конь со стрелой в груди или пораженный всадник валились на вспаханную конскими копытами степную землю.
— Моя выучка! — отзывался Наум Коваль. Он быстро перезаряжал пищаль и, недолго целясь, стрелял беспромашно: дикого гуся брал с лета, а птица не в сравнение по величине с конем. — Ага-а, отстрелялись и эти, уходят восвояси.
— Кажись, неплохо отбились! Вона сколько конских трупов на траве лежит, издали не сосчитать! И видно было, что немало побитых до смерти и пораненных подобрали. Кроме тех, кто с обрыва в Яик свалился! — Матвей перевел дух и прислушался — справа, с восточного конца острова доносились пальба вперемешку с яростными криками. Клубы дыма полосой по берегу поднимались над деревьями, отчего сизокрылые вороны и черные грачи шумно снялись с деревьев и с громкими криками носились над Кош-Яиком, не понимая, что происходит внизу, где столько шума и треска.
— Неужто частокол зажгли? — забеспокоился Наум Коваль и повернулся лицом к городку. — Сбегать да поглядеть, что и как там у атамана Богдана?
— Митяй сбегает, у него ноги пошустрее! — ответил Матвей, и Митяй, прислонив к пряслу свои пищали, без лишних слов кинулся с помоста вниз выполнять слово атамана. Вернулся буквально через десять минут и, запыхавшись, рассказал о том, что увидел, одновременно суконной шапкой вытирая вспотевшее щекастое лицо и кучерявую бородку.
— Ногаи числом сотни в три на плотах сплыли по течению с большими зажженными снопами из сухого хвороста вперемешку с травой. Выскакивая на берег, кого казаки не успевали сбить пулями, длинными рогатинами швыряли снопы за частокол и под частокол, надеясь запалить бревна и ивовую оплетку насыпного вала. Кто зашвырнул свой сноп, спешил к левому берегу Яика, стараясь укрыться в зарослях ивняка и тем спастись. Да не менее полста ногаев, сказывал мне атаман Богдан, были подстрелены, кто упал на песок, а кто с плотов в воду. Теперь казаки Богдана тушат землей снопы, чтобы от них не занялась трава в городке.
— А частокол? — уточнил Матвей с беспокойством. — Его не успели запалить ногаи?
— В некоторых местах ивовые прясла вала задымились было, да казаки водой залили. Черпали из канавы, которую вчера успели прорыть для водопоя скота.
— Слава богу! — и Матвей перекрестился, не переставая в душе удивляться житейской мудрости старого атамана. — Как в воду глядел Богдан, повелев рыть протоку под частоколом. Сгодилась речная вода и скот поить, и огонь тушить!
— Все ли ногаи с берега убрались? — спросил Матвей, продолжая смотреть на север, где ногайская конница, возвратившись от берега Яика, приводила себя в порядок, снимали на землю привезенные трупы и раненых.
— Кто жив остался, те убрались, побросав плоты на песке или на воде. Более сотни ногаев пытались было кинуться на вал с копьями да саблями, чтобы схватиться с казаками, да тут подоспел есаул Болдырев со своими молодцами, взяли степняков в крепкую сабельную рубку, выскочив из-за частокола на берег. С десяток посекли, а прочие кинулись в реку и сплыли вниз мимо наших стругов. Атаман Богдан хочет немного погодя вернуть есаула в городок, чтобы и далее быть ему в резерве, — Митяй говорил торопливо, постепенно успокаивая дыхание.
— Ну и слава богу, — Матвей впервые за время боя улыбнулся казáчкам. — Не страшно было под ногайскими стрелами? Сознавайтесь, спина, должно, без банного веника вспотела?
Княжна Зульфия с улыбкой помотала головой, увенчанной легкой медной шапкой с красивым белым пером на шишаке, но рука, которая держала готовую к стрельбе стрелу с черным оперением, все же слегка подрагивала, выдавая скрываемое волнение.
— Не в чистом поле мы, чтобы большого войска страшиться, — ответила за подругу Марфа. И ее голос выдавал неугасшую тревогу. Да и было от чего беспокоиться молодой женщине — случись что с Матвеем да с Ортюхой, как им быть далее, с будущими детишками на руках? Родитель хоть и крепок еще и не стар, да и он не вечен на этой земле.
— Твоя правда, Марфуша. Наскоком нас не взять, в это князь-хан Араслан, ныне уверовал. Глядите, ногаи уходят в сторону восточного леса, где на опушке разбит их стан с походными кибитками!.. Да-а, а у нас разве время не к ужину, а? Ишь ты-ы, не приметил даже, когда солнце склонилось к Волге! Марфуша, будь ласковая, свари нам с родителем Наумом каши погуще! Да и ты, Зульфия, — с нескрываемым уважением к молодой княжне обратился Матвей, — поторопись к дому! Твой есаул тако же, должно, проголодался, пустого дыма наглотавшись! Не про нас бедовые люди сказывали, что только и лиха недельку переголодать, а уж там скрючит так, что и вовсе полегчает!
— Накормлю твоего друга, атаман Матвей, — с улыбкой, коверкая еще русские слова, ответила Зульфия, сверкая черными продолговатыми глазами с густыми ресницами. — Батыров надо кормить большой кашей, а то и на козе скакать не получится, на спину падать станет, а казаки хохотать будут! — Она закинула за спину полупустой колчан — стрел в нем осталось не более десятка, в досаде поджала красивые полные губы. Матвей понял ее переживание, успокоил:
— Велю казакам повытаскивать стрелы из частокола и по городку собрать, и поломанные соберем — был бы железный наконечник, а дерево приделаем! Вона сколько гибкого ивняка по берегу наросло! Так что вы с Марфой без оружия не останетесь! А теперь — марш по домам, упрямые женки!
Улыбаясь, Марфа и Зульфия поспешили спуститься с помоста, навстречу им поднялся пропахший дымом, но счастливый исходом первого крупного сражения у городка атаман Барбоша. Полуседая короткая борода скомкана оттого, что атаман то и дело вытирал широкоскулое лицо небольшим платком, удаляя следы сажи.
— Кажись, угомонился князь-хан Араслан, убрался в свое логово зализывать раны! — Богдан несколько раз кашлянул, дергая черными бровями. — Да-а, жаль Сильвестра, хороший из него был бы есаул, да вражья стрела негаданно нашла его. Видел Томилку, наши знахарки раненое плечо обмыли, присыпали толченым кровавником и перевязали битое место. Заживет, стрела в мякоть ударила, на излете уже. За ним теперь дочь Маняша присматривает. И у князь-хана немало покалеченных, тако же лечить их будут. Думаю, теперь даст нам роздых на несколько дней.
— Верно говоришь, Богдан, дня три-четыре будет тихо, но не дольше. Такой человек нескоро угомонится, всенепременно придумает что-нибудь нам в досаду. Малость погодя, пойдем ужинать, а в карауле кого-нибудь из есаулов на время оставим.
* * *
Несколько дней и в самом деле были для казаков вроде праздника, если не считать приезда к берегу Яика отважных наездников, которые, дразня сидельцев Кош-Яика, не вынимая стрел из колчанов, лихо проносились вдоль обрыва, выкрикивая обидные слова в адрес спокойно наблюдающих за ними караульщиков, вызывая в поле единоборцев, чтобы померяться богатырской силой на саблях.
