«Ну вот, Марфуша, скоро и сеча… Молись за меня, чтоб живу воротился к дому!» — мысленно обратился к любимой жене Матвей, покрутил затекшими от полусогнутой ходьбы плечами.
— Пошли, братцы. По ходу разберитесь по своим сотням, двумя рядами друг за дружкой выйдем из леса, — сказал Матвей и пошел впереди. Справа от него шагал Ортюха, то и дело наклоняясь головой под встречными ветками, где другие проходили свободно, не задевая даже высокими бараньими шапками. Слева тяжело ступал низкорослый широченный в плечах Тимоха, склонив вперед крупную голову. Глянув на него, Матвей улыбнулся, про себя отметив, что верный друг похож на разъяренного быка, который перед схваткой с противником роет землю не только копытами, но и могучими крутыми рогами.
Вышли к опушке леса: впереди на холмистой степной равнине в полуверсте горели сторожевые костры, возле которых сидели караульные воины. Чуть правее горело десятка два костров, разведенных не кучно, а длинной цепочкой.
— Там татарские стрельцы, — догадался Матвей. — А около них в охранении, видел я днем, не менее сотни лучников. — И пояснил есаулам: — Идем двумя рядами. Ты, Ортюха, справа, тебе с казаками нападать на крымцев первым, как только мы окажемся между основным станом князь-хана Араслана и окопом. Тебе, Тимоха, отделить полста казаков в помощь Ортюхе, а остальных повернуть лицом к ногайскому стану, чтобы по сполоху оттуда не ударили нам в спину ногайская подмога. Единым махом вся орда не поднимется, а вот от ближних костров караульщики, соединясь до сотни человек, могут подоспеть к сече. Так твоим казакам встретить их пищальным боем и, коль дело дойдет, то и саблями. Я буду между вами, чтоб видеть все и в случае нужды подать команду. Уяснили, братцы?
— Сделаем, атаман, — строго ответил Ортюха Болдырев. — Хоть по одной шкурке, да снимем с татарских баранчиков, чтобы помнили казацкие сабли! Ишь, под Москву идти теперь их боязнь берет, так крымцы к Урусу подались в помощники, думают, тут им пива наварили дармового! Не-ет, супостаты, кончилось время, когда вы поговаривали, что вам, татарам, все отдается даром! Ныне так отдарим вас, что и внуки помнить будут!
— Добре сказал, Ортюха, будь по сему! — коротко обронил Тимоха и потряс тяжелой саблей.
— Тогда ползком, ужами, двинемся друг за дружкой! Надо незамеченными оказаться между станами… То наше счастье, что этим летом бурьян поднялся коню под брюхо! Пошли, казаки! — И Матвей первым лег на живот и с пищалью за спиной ловко пополз в сторону костров. За ним, приминая степное разнотравье, тихо бранясь, когда натыкались на колючий чертополох, двумя длинными бесшумными, змеями, поползли казацкие сотни, ведомые бывалыми есаулами. От прохладной росы, которая успела уже выпасть на траву, руки и кафтаны скоро стали влажными, но это не смущало казаков: роса — не пролитая кровь, от нее вреда немного.
Время от времени Матвей приподнимался на колени и проверял, не отклонился ли от верного направления. С тревогой поглядывал на небо, где сквозь темные кучевые облака срезанная наполовину бледно-желтая луна изредка освещала землю. И снова полз, пока обе сотни казаков не оказались в полусотне саженей за рядом костров вдоль невидимого во тьме отсюда окопа. Караульщики у огня кто сидел, а кто стоял лицом к Яику, оберегая сон бесценных для князь-хана крымских пищальников, на которых в предстоящем новом нападении на Кош-Яик у него была большая надежда.
— Ортюха, Тимоха, передайте по цепочке — повернуться всем вправо и двумя линиями, не путаясь между собой, шагах в двадцати одна линия от другой, ползем к окопу. Не приведи бог кому чихнуть или брякнуть саблей о пищаль — вскинутся ногаи, за оружие схватятся, быть большому урону!
На локтях, с пищалями в правой руке, казаки поползли в сторону Яика, и когда до спящего стана осталось не более тридцати шагов, опасаясь, что караульные услышат шелест сминаемой казаками травы, особенно жесткой пахучей полыни, и поднимут тревогу, атаман Мещеряк встал во весь рост и с саблей в руках громко скомандовал:
— За Русь! Бего-ом, казаки-и, круши вражью силу!
Казаки, словно привидения в страшном сне, вздыбились из темной травы и, сверкая саблями в отблесках костров, с криком: «Кру-уши-и!» бросились к шатрам, в которых безмятежно спали крымские татары. Почти в ту же минуту и со стороны Яика из тьмы приречных зарослей вывалились три сотни казаков во главе с атаманом Барбошей, налетели на охрану у окопа и в отчаянной, но короткой сабельной рубке изрубили многих в полусне еще, потом перескочили через окоп, вырытый глубиной больше, чем в полтора аршина, и кинулись в подмогу казакам Ортюхи Болдырева, а сотня Тимохи Приемыша по команде Матвея Мещеряка в полном составе повернулась лицом к основному стану ногайцев, запалила фитили от огнива и изготовилась стрелять, ожидая выручки терпящим гибель пищальникам и немногочисленной страже при них. Крымцы разрозненными группами, едва успев проснуться, выскакивали из шатров и тут же падали под казацкими саблями. Ортюха Болдырев носился вдоль окопа, внимательно следил за скоротечной схваткой, изредка пуская в кровавое дело обагренную саблю.
— Не упуска-ай! — кричал Ортюха, заметив, что тот или иной татарин с перепугу прыгал в окоп, пытаясь искать там спасение в темноте. — Хватайте их пищали! Не оставляйте ни одной! — Ортюха приметил есаула Шацкого, который, погромив охрану у костров, спешил к окопу с южной стороны, прокричал ему: — Нечай, прощупайте весь окоп, может, кто живой притаился!
Казаки в считанные минуты разметали татарские шатры, побрали рухлядь, которая могла сгодиться в Кош-Яике, разбросали костры и в наступившей темноте, под прикрытием сотни казаков есаула Тимохи Приемыша, начали поспешно отходить к берегу Яика, где есаулы Никита Ус и Митроха Клык успели поставить большие струги борт к борту и кинуть на берег широкие сходни.
Разбуженный коротким боем и отчаянными криками застигнутых врасплох татарских стрельцов, князь-хан Араслан пытался было бросить в погоню за казаками воинов, но первые из них были встречены пищальным боем казаков Матвея Мещеряка, который повернул обе сотни лицом на север и, пятясь, отходил, прикрывая казаков Богдана Барбоши. Те уходили к переправе, унося с собой две сотни татарских пищалей, сделанных в мастерских французских городов и купленных турецким султаном за немалые золотые монеты для своего вассала, крымского хана. Впереди отступающих казаков прогнали через крепостные ворота более полусотни пленников.
— Тимоха, палите по ногаям десятками! — командовал Матвей Мещеряк. — Отстреляв, отбегайте за спину казакам Ортюхи, на ходу заряжайте свои пищали!
