Матвей Мещеряк согласился с атаманом, в последний раз глянул на речную гладь, укрытую туманным покровом так густо, что в десяти саженях не разглядеть темного обрыва, тихонько хлопнул Богдана по плечу, сказал:
— Пошли мы, Богдан. Через час выходите и вы. И да поможет нам бог одолеть степняков без больших потерь в казаках!
— Должны одолеть! Иначе недолго сидеть нам в Кош-Яике! Тогда либо по воде уходить отсюда, людей теряя от ногайских стрел с обоих берегов, либо костьми ложиться от сабель ли, от голода ли. А бесчестье для вольного казака хуже смерти! Воспляшут тогда бояре от великой радости, что сгинуло вольное воинство, прибежище тех, кому невмочь и далее терпеть боярское измывательство!
— Долго ждать придется боярам! — отозвался на эти слова Матвей. — Еще не один жареный петух клюнет им в срамное место! — Он повернулся влево, где молча стояли его испытанные ратные товарищи, обратился к ним:
— Ортюха и ты, Тимоха, выводите казаков к челнам. Садитесь без гомона и бряцанья оружием. В таком густом тумане и тараканий чих за версту слышен! Иван, твои казаки пойдут с атаманом Богданом… Обнимемся, братцы, и да хранит нас господь! А наши милые женки пусть Бога молят во наше спасение!
— Встретимся у шатра князь-хана, — сумрачно ответил Иван Камышник, подергивая себя за длинный усище. — Вы только в лесу не заблудитесь, а то уйдете к самарскому воеводе в непрошеные гости узнать, воистину ли князь Засекин мылом веревки уже натер и хочет, изловив, всех перевешать?
— Не заблудимся, будь спокоен, Иванка! Мы гуртом повалим за Тимохой. Он своим дюжим телом в любом лесу добрую просеку вытопчет, — пошутил Ортюха Болдырев и ткнул кулаком в грузный живот почти квадратного Тимоху Приемыша, который от тычка даже не качнулся. Тимоха снизу вверх глянул на высокого ростом Ортюху, по рябому лицу расплылась по-детски беспечная улыбка.
— Протопчу, мне не впервой. Только бы леший не закружил нас, а то и вправду учнем блукать по чащобе! — Тимоха почесал затылок, сдвинув серую баранью шапку на светлые брови.
Ортюха тут же к нему с советом:
— Слышь, Тимоха, ты же сам давеча в лесу нам сказывал, что есть верная примета одурачить лешего! Ты говорил, что надо стельки в сапогах повернуть пятками к носку, вот у лешего и мозги трухлявые такоже перевернутся, не сможет путать нам дорогу и кругами водить но лесу!
— Пошли, братцы, будет вам в ночь глядя лешего поминать! — сказал Матвей, поправляя на поясе длинную адамашку. — Пусть спит спокойно в своем подкоренье. — Он первым спустился с помоста на невысокий вал, а потом и на траву. Вслед за ним, придерживая сабли у пояса, чтобы не стучали о приклады пищалей, пошли оба есаула и две сотни казаков, половина из которых была в Сибири с атаманом Ермаком. У ворот их встретил старец Еремей Петров в неизменном еще из Сибири ярко-синем ватном халате, опоясанный красным шелковым поясом — наряд этот достался ему по дувану после взятия казаками Кашлыка, столицы хана Кучума. Широкая белая борода аккуратно расчесана, лохматая лисья шапка надвинута на густые черные брови. Старец Еремей большим медным крестом осенял проходивших мимо казаков и приговаривал каждый раз короткую молитву, сдерживая против воли могучий диаконский бас:
— Чем яростней сила адская, тем сильнее сила небесная! Ангелы божии, помогите казакам! Аминь, во имя отца и сына… Чем яростнее сила адская…
Матвей, пропустив мимо себя обе сотни казаков, в последний раз оглянулся — поодаль за старцем Еремеем, крестясь, стояли казацкие женки и матери, выйдя проводить уходящих на сражение. Впереди всех видны были Марфа, Зульфия и Маняша, которые тесно прижались плечами друг к дружке, почти разом перекрестили Матвея в три руки и поясно поклонились издали, не решаясь прилюдно подойти и еще раз обнять уходящих мужей…
Песчаной полосой берега казаки сошли к челнам. Большие струги не стали отвязывать, расселись по челнам и малым стругам, разобрали весла…
— Держитесь друг за дружкой, — повелел Матвей, и его малый струг с двадцатью казаками первым отошел от Кош-Яика. — Ортюха, следи за правым берегом. Примечай место, где по нынешнему половодью с кручи упала большая ива, макушкой до самой воды. Я ее приметил с прошлого раза, когда высаживались там, идучи на сражение с мурзой Шиди-Ахмедом.
— И я помню, не проскочим мимо, — ответил Ортюха, внимательно всматриваясь в темный, нечетко видимый безмолвный берег, и только легкий плеск весел нарушал ночную тишину, да изредка потревоженная рыба, взметнувшись, плескала хвостом по воде, уходя прочь к стремнине. Струги и челны шли саженях в десяти от обрыва, чтобы можно было заметить памятный знак и не пройти вниз по течению слишком далеко.
— Атаман, кажись, пришли! — прошептал рядом Ортюха, тронув Матвея за локоть. В тумане, несмотря на ночную тьму, смутно просматривалось упавшее верхушкой в воду большое дерево.
— Правь к берегу, — тихо велел Матвей, казаки на веслах повернули струг вправо, и судно мягко ткнулось носом в песок, который узкой полосой в две сажени, не более, лежал между обрывом и водой. Прочие струги, плотно друг к другу, встали за поваленной ивой, мощные корни которой одним боком держались за груду упавшей земли, а другой частью, переплетясь, тянулись вверх, словно желто-серые щупальца невиданного водяного чудовища. Без особого приказа казаки, оставив на стругах по два человека для охраны, молча потянулись к обрыву, вслед за атаманом в удобном месте поднялись вверх. Здесь плотной стеной, словно столпившись перед страхом упасть с обрыва, стояли вековые деревья-великаны, а у их ног грудились молодые деревца, вытягиваясь тонкими стволами вверх, в надежде подняться к живительному солнцу, лучи которого с трудом, даже в ясные дни, пробивались вниз, к земле и траве.
Лесом шли молча, сторожко, стараясь идти след в след, чтобы под ногами не хрустели невидимые в густой траве упавшие сухие ветки. Тимоха Приемыш и в самом деле шел впереди казацких сотен. Сильными ударами тяжелой персидской сабли с утолщением на конце он ловко и бесшумно срубал встречные ветки и поросль, чтобы не мешали идти остальным. Ортюха шел рядом и молча про себя считал шаги, по которым можно было хотя бы приблизительно прикинуть расстояние, пройденное от берега. Когда досчитал до пятисот, остановил Тимоху, повернулся к Матвею Мещеряку.
— Минули окоп с крымцами, можно сворачивать и идти к опушке. Думаю, мы невдалеке от нее, я все время прислушивался к ночному шуму из ногайского стана — конское ржание нет-нет да и долетало оттуда с попутным ветром.
«Ну вот, Марфуша, скоро и сеча… Молись за меня, чтоб живу воротился к дому!» — мысленно обратился к любимой жене Матвей, покрутил затекшими от полусогнутой ходьбы плечами.
