никогда с подобным не сталкивался и не знал, что предпринять. Согуртницы Фигулины остановили жевание травы и собрались вокруг, замычали, давая советы. Фигули́на как будто застряла в своем туалете и от бессилья только ревела. Дело затягивалось, не шло ни туда, ни сюда, вся близпасущаяся скотина постепенно стеклась на эту лужайку и наблюдала целое зрелище, устроенное коровой, застрявшей в постройке проекционного смысла. Издалека, слыша рев Фигулины, приплелся даже упертый осел, мысли которого о великом нарушил этот беспомощный рев, и даже несколько пробегавших поблизости вольных коней остановили свой бег, повернули к лужайке и, продравшись сквозь заросли, с интересом, похрапывая, стали наблюдать удивительную картину: невозможности выхода коровы задом из туалета. Скотины все прибавлялось. Пастух, отчаявшись, послал серую в яблоках лошадь за Вилли — коровой со знаменитой Большой дороги, которая единственно во всем Божественном стаде умеет, как вам известно, передвигаться и задом и передом и могла бы объяснить Фигулине, как ей выйти из трудного положения. Зрители ждали теперь появления Вилли. Но быстрая лошадь, посланная на Большую дорогу, вернулась с известием, что Вилли уже который столб пятится как раз задом вперед, преспокойно помахивая перед собою хвостом, и вообще-то согласна изменить направление и допятиться сюда и помочь, но сколь долго она будет пятиться — неизвестно, так что с ее стороны быстрой помощи не дождешься. И тут этот самый осел, по кличке Джигит, тупо наблюдавший картину, вдруг огласил округу своим диким ослиным криком: «Вот бы мне такую упрямую жену! Может быть, это только на вид корова, а сущность ее — ослиная! Ну-ка, попробую с ней схлестнуться!» И, подойдя к туалету, неожиданно быстро и ловко попробовал взобраться на заднюю Фигулинину часть. Почувствовав, что она вот-вот может сделаться женою осла, Фигули́на так взбрыкнула ногами, что осел отлетел и шлепнулся на траву, а сама Фигули́на, взбрыкнув еще раз, самостоятельно выскочила из этого туалета задом вперед… Зрители одобрительно замычали, заржали, заблеяли. Пастух облегченно вздохнул, сделал себе козу, наподобие моей, выпустил дым. Успокоившись, ободренная похвалой всей скотины, собравшейся на лужайке, Фигули́на, опытная теперь, повернулась задней частью своей к туалету, дважды или трижды взбрыкнула и оказалась на нужном ей месте и в таком положении, какого требует это место. Из туалета торчала теперь только ее голова, и, облагородив поверхность, Фигули́на спокойно покинула туалет движением вперед своим передом, причем всем, включая и Пастуха, так понравилось происшедшее, что они стали упрашивать Фигулину повторить все с начала, просто с входом и выходом, уже без осла… Хозяин, узнав об этом событии через всеслышащего Подслушивателя, рассудил, как и всегда, очень мудро, а именно: представление было комическим и для скотины полезным в силу того, что изображало всю тупость и ограниченность потусторонних теней, придумавших себе туалеты, и лишний раз подчеркивало то самое несуществующее искаженное, которого должна сторониться скотина. Хозяин наградил Фигулину званием коровы-актрисы — первой на плоскости, — объявил ее особой неприкасаемой и, освободив от хождения по обычным столбам и кругам, сделал свободнопасущейся, назначив ей для движения совсем малый круг, очерчивающий туалет и поляну, чтобы в любой момент по своему желанию она могла дать представление… Теперь многие особи для разнообразия и отдыха от пастьбы шли не в карнавальное стадо, а к туалету и, расположившись на этой поляне, бывало, подолгу, но терпеливо ждали, пока Фигулине захочется облагородить поверхность. Подтягивались коровы и даже быки, пони, ослы, кони и лошади, козы и овцы, — словом, все, кто нуждался в некотором отдыхе от повсесветных забот и обязанностей; и не однажды на эту поляну приходил из пустыни верблюд, в первый же раз заявивший, что Фигули́на достойна не одной, но сразу четырех желтых мушек на лоб, поскольку мудрость ее величиной такова, что превосходит даже мудрости трех верблюдиц, сложенные вместе. Почувствовав, наконец, желание облагородить поверхность, Фигули́на с невозмутимым величием шла к туалету и начинала свой акт. «Заходит, заходит!.. — комментировала скотина, собравшаяся на поляне. — Пятится, пятится!.. Устроилась, устроилась!..» Звук, исходящий из туалета, давал всем зрителям даже какое-то облегчение, все облегчались на месте, облагораживая поляну, а уж когда Фигули́на передом выходила из туалета, так все, кто собрался, чувствовали себя просто счастливыми!
64. Конкуренция
Трагедии и комедии, которых насочиняла художница Вилли, опираясь на те иллюзорные чувства, которые приобрели потусторонние призраки в процессе своей деградации, совершенно потеряв сущностную ориентацию, не шли теперь ни в какое сравнение с тем Божественно-первородным, кристальным по своей чистоте представлением, исполняемым Фигулиной, и об этом откровенно и прямо высказался Хозяин, добавив к тому же, что после знаменитого смешного вопроса Вилли, на который даже непостижимый, недосягаемый разум Создателя и Намерения не смог бы ответить, тему всяческих представлений он, Хозяин, внимательно изучил, воспользовавшись проекционными сведениями скотины и Пастухов, посещающих ирреальность, и пришел к выводу, что еще задолго до Вилли древний театр проекций со своими страстями умудрился испохабить все сущностное, поставив в основу свою — иллюзорное, не имеющее отношения к Божественному, но вот теперь, благодаря Фигулине, представления которой, несомненно, с помощью сущностей отобразятся в потустороннем нигде, театр этот вернется к своей изначальной основе, к сценам безмолвных Божественных актов скотской реальности… Подслушиватель донес мнение высшего разума до ушей всей скотины и Пастухов, и Вилли, узнав эту новость, почувствовала конкуренцию, которая как понятие, кстати, проникла в иллюзию из реальности, где кони, быки и бараны всегда соревнуются в тупости, силе и скорости, и припятилась, наконец, на поляну, помахивая перед собою хвостом. Вид у нее был такой важный, что, казалось, она вот-вот закурит козу; в виде ее не хватало только проекционных очков. Как только Фигули́на сделала свое дело и вышла из туалета под одобрительное мычанье, ржанье и блеяние собравшихся на поляне, Вилли скептически промычала: «Не верю!..» И, как опытный комик и трагик, дала наставления: входить в туалет все же сначала передом, разыгрывая свою ошибку, делать вид, что выбраться никак невозможно, а осел пусть так и кричит: «Мне бы такую жену! Наверное, это ослиная сущность!..» — и пусть прыгает сзади на Фигулину, изображая бесчувственную попытку схлестнуться с попавшей в неудобное положение коровой. Сбегали за Джигитом, оторвав его от вечных раздумий, и тут же при зрителях устроили репетицию. Осел навалился — правда, в этот раз несколько медленно, философски, — Фигули́на взбрыкнула — стараясь, разумеется, не ударить осла, который все же отскочил уже резво, опасаясь попасть под коровье копыто, — сделала вид, что с трудом пытается выйти, покрутила своим внушительным задом и, выбравшись из постройки, развернулась и, пятясь, проделала
