смотрит).
Тут Мартын Иванович вновь обходит с бубном зрителей, после чего он пляшет русскую под гармонию. Последним номером является борьба вожака со «зверем».
Когда представление кончено, поводчик дает медведю дубину, говоря: «Ну-ка, Мартын Иванович, разгони народ!» Медведь бросается с палкой на публику, зрители от неожиданности расступаются, ребятишки разбегаются, и вожаки, прорвав кольцо народа, уходят со своими зверями.
ПИСАТЕЛИ И ДЕЯТЕЛИ КУЛЬТУРЫ О НАРОДНОМ ТЕАТРЕ
НАРОДНАЯ ДРАМА
А. С. Грибоедов
[...] Певцы не умолкали; затянули «Вниз по матушке по Волге»; молодые певцы присели на дерн и дружно грянули в ладоши, подражая мерным ударам волн; двое на ногах оставались: Атаман и Е с а у л. Былые времена! Как живо воскрешает вас в моей памяти эта народная игра: тот век необузданной вольности, в который несколько удальцов бросались в легкие струги, спускались вниз по протоку Ахтубе, по Бузан-реке, дерзали в открытое море, брали дань с прибрежных городов и селений, не щадили ни красы девичьей, ни седины старческой, а по словам Шардена, в роскошном Фируз-Абате, угрожали блестящему двору шаха Аббаса. Потом, обогатясь корыстями, несметным числом тканей узорчатых, серебра и золота, и жемчуга окатного, возвращались домой, где ожидали их любовь и дружба; их встречали с шумной радостью и славили в песнях.
Примечание
Песни не умолкали... Это целое мимическое представление похода Разина по Волге давалось обыкновенно зимою. Я, уроженец местности, близкой к Парголову, помню, как мужики, одетые в красные рубахи, с косами за поясом, садились на полу по двое, как бы в лодке, и, мерно ударяя в ладоши, пели песни, а между тем Атаман и Есаул вели разговор о местностях, якобы представлявшихся им при плавании, и о добыче. Теперь это совершенно исчезло.
1826
Ф. И. Буслаев
[...] Шаловливые забавы наши имели вид театральных представлений, соединяющих в себе как бы мимику с музыкой, если только крик и грохот можно отнести к музыкальному роду. Для этих представлений были, как следует, и зрители, которые своим вниманием и одобрением поощряли нас и воодушевляли.
[...] Подобно античному театру, в наших увеселительных представлениях были действующие лица и хор. Не по предварительному избранию из нашей среды, а по дарованиям и храбрости были нашими героями Юрий Федорович Самарин и князь Борис Васильевич Мещерский, а все мы составляли дружный хор.
Представления эти в ту пору соединялись в моем воображении с одним из воспоминаний моего детства. Солдаты, стоявшие у нас в Пензе постоем, разыгрывали в каком-то сарае смехотворную интермедию о Дон-Жуане, его слуге Педриле (так переименовали они Лепорелло) и о Командоре, — не помню, как они его звали, генералом или губернатором.
У нас в аудитории был свой Дон-Жуан — Самарин, свой Лепорелло, его наперсник и пособник — князь Мещерский, и своя грозная статуя Командора — в фигуре профессора, восседающего на кафедре. Эту интермедию Юрий Федорович дополнял тем, что состоял при нашем Командоре в должности ординарца, вестового и глашатая, именно глашатая, в полном смысле этого слова.
1830-е гг.
А. Н. Гончаров
Я также хорошо помню, как бабушкин лакей Федор, собрав компанию слуг, разъезжал с ними на святках по домам, в качестве ряженых. Они представляли собою разбойников шайки Стеньки Разина, причем грозного атамана изображал Федор, в специально сшитом для того каком-то полуфантастическом костюме, делавшем его похожим не то на перса, не то на черкеса. Пол нашей залы должен был представлять собою лодку, в которой Федор помещался у руля, а остальные его товарищи садились гребцами и пели волжские песни, что нам с братом доставляло большое удовольствие. За это они получали 1 р. 40 к. ассигнациями, т. е. два двугривенных серебром, и оставались очень довольны. Воспоминания эти относятся к 1848-1850 годам.
И. С. Тургенев
У меня на праздниках были маскарады: дворовые люди забавлялись; а фабричные с бумажной фабрики брата приехали за 15 верст и представляли какую-то ими самими сочиненную разбойничью драму. Уморительнее этого ничего невозможно было вообразить; роль главного атамана исполнял один фабричный, а представителем закона и порядка был один молодой мужик; тут был и хор, в роде древнего, и женщина, поющая в тереме, и убийства, и все, что хотите; язык представлял смешение народных песен, фраз a la Marlinski[22] и даже стихов из «Дмитрия Донского». Я когда-нибудь опишу это подробнее. Впрочем, эту драму сочинили, как я потом узнал, не фабричные; ее занес какой-то прохожий солдат.
1853
И. С. Аксаков
[...] Вечером явились ко мне артиллерийские солдаты, с предложением мушкарада. Я их принял; мне любопытно было видеть солдатское представление. Явилось человек пятнадцать, очень порядочно костюмированных; эполеты и аксельбанты были превосходно сплетены из соломы. Представление заключалось в том, что царь Максимилиан думает думу с сенатором Думчевым, требует от сына своего Адольфа поклонения «коммерческим богам», но сын Адольф отвечает: «О, мой родитель и повелитель, я ваши коммерческие боги топчу под ноги», остается христианином, его за это — в тюрьму, куда он и удаляется при пении хора: «Я в пустыню удаляюсь от прекрасных здешних мест», наконец, его казнят, и призывают для лечения доктора с фельдшером.
Это — единственные живые лица во всем представлении. Актеры, очевидно, кого-то передразнивали. Между прочим, доктор спрашивает: сколько больных в госпитале? Фельдшер отвечает, что к такому-то числу больных состояло 155, что на белый свет выпущено пять, остальные 150 — были отправлены для пополнения списков в небесную канцелярию; лекарства оказываются все поставленными по каталогу в 1825 году и потому, разумеется, существующими только на бумаге; рецепт прописывается: солома с уксусом и т. д. У фельдшера орден «первой степени пьянства». Замечательно, что во всех кукольных комедиях, итальянских народных представлениях, выводятся на сцену доктора, конечно, потому, что обман и шарлатанство докторов более бросается в глаза простому народу, чем другое злоупотребление; впрочем, доктор солдатского представления не итальянский, а современный российский, чиновный.
В виде эпизодов являлись и витязь Бармуил, и воин Аника, и какая-то «богиня», сражающаяся с Аникой в чистом поле, и Смерть с косой. Путаница страшная, и в то же время среди напыщенной книжной речи целые тирады из песни, которые говорили воины Бармуил и Аника, умирая: «Ты скажи моей молодой жене» и проч. Наконец, все покончилось общим мушкарадом, т. е. пляской или галопом всех действовавших лиц.
