танца увлекали остальных, и они своим чиканьем, мерным хлопаньем в ладоши да разбойничьим посвистом заставляли меня еще больше ускорять темп пляски...
Такой танец разжигал, в свою очередь, остальных, и наш номер заканчивался общей пляской под песню:
Голова ль ты моя, головушка,
Голова ль ты моя, гульливая.
Проработал я в хору у Колосова с октября 1888 до марта 1889 года.
1888-1889
В. Я. Брюсов
Поляков давно звал нас на праздниках в деревню. Под Новый год зашел Балтрушайтис и стал особенно убеждать. Я уступил. Наняли лошадей и поехали.
Вечер первого пришлось провести на фабрике Ал. Ал., где давали спектакль, после которого был бал, деревенско-купеческий, достаточно дорогой.
Но все это искупили две вещи: во-первых, — зимний лес, что я видел едва ли не впервые; зимний лес и блуждание в нем на лыжах. «Поспешай на быстрых лыжах». — Я, наконец испытал это, знаю. Да, где-нибудь в более дикой местности и в большем одиночестве это было бы прекрасно. А во-вторых, драма «Царь Максимилиан», которую разыграли фабричные. Те места, которые уцелели с давнего времени, прекрасны. Наивность и торжествующая условность производят сильнейшее впечатление; «за сердце хватает» (как говорили прежде) при сцене, когда окованный «непокорный сын Адольф» поет:
Я в пустыню удаляюсь
От прекрасных здешних мест...
Впрочем, песня эта явно позднее вставлена. После ставили еще «Атамана».
А когда (я) в совершенный возраст пришел,
На ужасный кинжальный промысел пошел.
Думали мы было вечером первого разыграть «интермедь», и я ее тут же за ужином написал, но это не состоялось.
1900
Е. В. Сахарова
Через несколько дней приходит сам Антон Бобров — организатор «Царя Максимилиана». Это маленький человечек с острым умным лицом и звенящим голосом. Он говорит много, захлебываясь.
— Пятнадцати лет на фабрике играл пажа в «Царе Максимилиане». Все запомнил наизусть, кое-что подсочинил и написал пьесу.
Он зовет нас на генеральную репетицию...
Быстро начинается спектакль. Занавес открывается внезапным рывком, и перед нами в сильном ракурсе десять мужских спин. В середине лицом к публике стоит Антон в восточном плаще, в короне, с бородкой, как у фараона. Он сделал знак, и хор грянул разбойничью песню:
Все тучки принависли, что в поле за туман?
Что голову повесил, наш грозный атаман! [...]
Антон-запевала — звонкий тенор. Басы с бородами из черной овчины гудят и наводят страх.
Занавес неожиданно с сильным ударом падает и тотчас подымается. Антон сидит на троне. Два пажа-турка стоят задом и рапортуют. Развертывается странный, но яркий лубок.
Спокойные, быстрые казни: раз, два и упал. Бас с черной бородой — дядя Костя Овчинников — мрачно гудит односложные реплики. Красавец цыганского типа Егор Семенов одет сербским воином, а на голове самодельная золотая каска с белым конским хвостом.
Действие развертывается с лихорадочной быстротой. Вот на сцене дряхлый старикашка в сером кафтане, в седом парике. Хитренький, юродствующий морит со смеху зрителей. А сам про себя мудро знает: «Смейтесь, мол, смейтесь!»
Занавес снова обрушивается. Теперь хор в глубине сцены повернут лицом, а впереди в скандинавском шлеме с бляхами стройный и легонький плясун. Антон лихо играет на гармошке, хор поет, а стройная фигурка скользит, летает, крадется зверем, трагически останавливается и рассыпается удалью. Опять занавес. Та же фигурка плясуна в шлеме. Выражение трагическое.
— Я, Аника-воин, обошел землю, был и в аде, и там мне черти не рады!
Входит смерть в черном с турецкой саблей, молча рубит ему руки и ноги. Он падает.
Так же просто казнят и непокорного сына Адольфа, говорящего грустным и нежным голосом. Антон — сухой деспот в примитиве. После каждой фразы он оглушительно топает и дает всему действию фон какой-то пушечной пальбы. Юноша, который без грима изображал старика, плясуна и Анику-воина, оказался его братом Гришей. Кончилось так же неожиданно, как и началось.
Мы в восторге. Под грохот аплодисментов, падающих лавок и галдящей публики идем на сцену.
— Молодцы! Здорово! Работайте, ставьте еще!
Мы пожимаем друг другу руки. Их много. Нас только трое, наших рук не хватает.
1918
КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР
Д. А. Ровинский
Комедия эта играется в Москве, под Новинским. [...] Содержание ее очень несложно: сперва является Петрушка, врет всякую чепуху виршами, картавя и гнусавя в нос, — разговор ведется посредством машинки, приставляемой к нёбу, над языком, точно так же, как это делается у французов и итальянцев. Является Цыган, предлагает Петрушке лошадь. Петрушка рассматривает ее, причем получает от лошади брычки то в нос, то в брюхо; брычками и пинками переполнена вся комедия, они составляют самую существенную и самую смехотворную часть для зрителей. Идет торг, — Цыган говорит без машинки, басом. После длинной переторжки Петрушка покупает лошадь; Цыган уходит. Петрушка садится на свою покупку; покупка бьет его передом и задом, сбрасывает Петрушку и убегает, оставляя его на сцене замертво. Следует жалобный вой Петрушки и причитанья на преждевременную кончину доброго молодца. Приходит Д о к т о р:
— Где у тебя болит?
— Вот здесь!
— И здесь?
— И тут.
Оказывается, что у Петрушки все болит. Но когда Доктор доходит до нежного места, Петрушка вскакивает и цап его по уху; Доктор дает сдачи, начинается потасовка, является откуда-то палка, которою Петрушка окончательно и успокаивает Доктора.
— Какой же ты Доктор, — кричит ему Петрушка, — коли спрашиваешь, где болит? На что ты учился? Сам должен знать, где болит!
Еще несколько минут — является К в а р т а л ь н ы й, или, по-кукольному, «фатальный фицер». Так как на сцене лежит мертвое тело, то Петрушке производится строгий допрос (дискантом):
— Зачем убил Доктора? Ответ (в нос):
— Затем, что свою науку худо знает — битого смотрит, во что бит, не видит, да его же еще и спрашивает.
Слово за слово, — видно, допрос Фатального Петрушке не нравится. Он схватывает прежнюю палку, и начинается драка, которая кончается уничтожением и изгнанием Фатального, к общему удовольствию зрителей; этот кукольный протест против полиции производит в публике обыкновенно настоящий фурор.
Пьеса, кажется бы, и кончилась; но что делать с Петрушкой? И вот на сцену вбегает деревянная С о б а
