class="p1">Он провел по руке бабушки кончиком ножа, разрезав рукав ее рубашки, но не повредив кожу.
– Например, тело имеет наросты. Именно так доктор находит пульс. Боль в таких местах может быть весьма острой.
Все это время канон магии висел в комнате, соединяя Вестника с императором и его могуществом. Железный шип его воли двигался вместе с ним, рассекая узор мира под присмотром императора. Нож в руке Вестника начал слегка вибрировать, его дрожь усиливалась по мере того, как он продвигался мимо локтя бабушки.
– Ну, вот и он, – сказал Вестник и использовал магию шестого канала.
Он сделал небольшой надрез, появилась капля крови, и он отложил нож в сторону.
– После покорения Тоа-Алона, когда мы освоили магию исцеления и поиска и решили, что Тоа-Алон научился подчинению, обильные сады на террасах в Сор-Кала начали умирать, – продолжал Вестник. – Начался сильный голод, впрочем, не такой серьезный, какой пришлось пережить Ан-Забату. Мы думали, что дело в чуме, но она не коснулась сельской местности в высокогорьях, что показалось нам странным. А потом мы поймали одного из их жрецов, который размахивал руками над полями при луне. Так мы обнаружили магию выращивания, – они скрыли ее от нас и перестали работать с полями в захваченных нами землях. Выращивание принесло империи пользы больше, чем любая другая магия. К сожалению, она все еще требует воды, в противном случае Ан-Забат процветал бы и не было бы никаких причин для… неприятностей.
Он взял зернышко большим и указательным пальцем и поднес его к разрезу на руке бабушки.
– Последний шанс, – сказал он.
– Какую бы боль ты ни причинил ей или мне, ты не получишь знания, которого у меня нет, – сказал я. – Ты должен мне верить, Вестник.
– Но разве я могу? – повторил он и засунул зернышко под кожу. – Ты успел построить множество слоев лжи, подобно маскам Меняющего лица.
Вестник расставил пальцы над рукой бабушки. Его воля перешла в седьмой канал канона, и серебряные линии тетраграммы начали мерцать, а потом засияли золотом в лучах летнего солнца. Комната наполнилась ароматом свежего воздуха и крови – казалось, пришла весна. Из раны появился росток и начал расти у меня на глазах, обвиваясь вокруг края стола. Кожа на руке бабушки зашевелилась, словно влажная земля, полная червей. Стон вырвался из ее горла, затем она закричала, очень скоро крик перешел в наполнивший комнату вой, который еще долго отражался от каменных стен после того, как Вестник отпустил заклинание.
Мой голос присоединился к голосу бабушки, умоляя Вестника прекратить; я твердил, что сказал правду, жестокость бесполезна и ничего ему не даст.
– Ты можешь положить конец ее страданиям, – сказал Вестник и указал на серебряную чашу. – Мы нашли ее в корпусе потерпевшего крушение пиратского парусника. Я понимаю, что она, возможно, не работает без песка, но ты в любом случае можешь показать магию, добывающую воду.
Я не мог отвести глаз от изуродованной руки бабушки и зеленых ростков, пробивавшихся из дюжины кровоточивших ран. Она перестала выть, лишь безмолвно рыдала.
– Нет? – Вестник бросил на меня хмурый взгляд, открыл бутылку с крепкой выпивкой и сделал большой глоток. – Это твоих рук дело, – продолжал он, вытирая рот кончиком бороды. – Ее боль есть следствие твоего упрямства, и ничего больше. Если бы только ты говорил правду!
Он со стуком поставил бутылку на поднос и снова потянулся к ножу.
В дверь постучали.
– Войдите, – сказал он, небрежно поигрывая ножом.
В поле моего зрения появился Крыло, его умный взгляд с ужасом обратился к столу для карт, потом он мельком перевел его на меня и остановился на Вестнике.
– Последние очаги сопротивления подавлены, – сказал он. – Пленников собрали во дворе. Что мы будем с ними делать?
– Пусть немного помучаются ожиданием, – сказал Вестник. – Подойди, Крыло. Тебе следует это знать, хотя картина не слишком приятная. Держи ее за плечи и будь готов применить магию исцеления.
Крыло встал возле головы бабушки.
У него дрожали руки, когда он прижал ее дергавшиеся плечи к столу. Вестник начал обрабатывать другую руку, нож тихо вибрировал в его пальцах, а я смотрел на них, чувствуя, как во мне зарождается безрадостный, конвульсивный смех.
– Ты смеешься над ее страданиями? – спросил Вестник.
Я покачал головой и подавил смех.
– Ты говорил мне, что император хочет покончить с войной, чтобы наступил продолжительный мир. Неужели он думает, что сможет его добиться такими методами? При помощи одной жестокости за другой?
– Ты смеешься над болью старой женщины, – сказал Вестник. – А я делаю лишь то, что необходимо.
– Необходимо! – Я с трудом подавил новый приступ смеха.
Все это выглядело так нелепо, когда я смотрел ему в лицо.
Да, я виновен в страданиях жителей Железного города и Ан-Забата, как и моя бабушка, которая сейчас лежала на столе. Но я старался изо всех сил, жил так хорошо, как только мог, в рамках мира, построенного империей. И эти рамки – доктрина, канон, правила поведения – были полны жестокости. Несмотря на красоту искусства и поэзии, именно она определяла империю. Ведь что могло быть страшнее, чем терпеть – и даже одобрять – страдания тех, кому не удалось соответствовать сомнительным критериям, и убивать других за честность?
Жизнь уступает место смерти, лето – зиме, а жестокость приведет к восстаниям, которые не прекратятся и после того, как люди забудут культуры Найэна, Ан-Забата и других покоренных народов. Таково свойство изменений узора мира.
И как только ко мне пришло это осознание, я разгадал подсказку Шипящей-Кошки: Объедини свою волю с узором. Не для застоя, но для неизбежного исхода каждого из взаимодействий всех вещей, от одного мгновения до другого. Именно этих исходов я стремился избежать или изменить.
И, смеясь, я отпустил свою волю. В пещере Шипящей-Кошки была сфера из полированного нефрита, скользившая по поверхности узора. Теперь она провалилась в его глубины, была обращена к узору не сверху, а изнутри, и я стал свидетелем более глубоких истин: страдание неизбежно, ведь сумерки наступают после каждого рассвета, но жестокость… жестокость – это изобретение человека, которое оправдывается доктриной и каноном, но не является обязательным.
– Ты будешь смеяться, когда она кричит от боли? – сказал Вестник, рассек кожу в другом месте и поместил в рану новое зерно.
Шип его воли двигался по каналам канона, подобного скале на берегу, у подножия которой плескались пульсировавшие волны узора. Проникновение. Артефакт империи.
Теперь поток магии стал для меня понятным, каким не был с моих первых неумелых попыток овладеть силой, еще до того, как бабушка оставила на мне
