столько возни: здесь и броневик, и пулемет, и револьверы. Какой-то цирк, — пренебрежительно говорит Рогалев, — не реклама ли это тоже какого-нибудь банка, — вот, дескать, как мы охраняем порученные нам деньги.
— Отчасти, конечно, реклама, но только отчасти, — отзывается Григорий Федорович, — разве из вас никто не слыхал о том, как происходят ограбления в Америке? Ограбить банк довольно сложно: нужно взрывать стены, двери и так далее. Проще грабить во время перевозки денег. Не спасают и броневики с пулеметами. Грабители действуют здесь на широкую ногу — с применением гранат, слезоточивых газов, зарядов аммонала, всевозможного огнестрельного оружия и т. д., вплоть до таких же вот броневиков, но снабженных скорострельными бронебойными пушками.
— Да, действительно, — замечает Гаврилов, — теперь в кино ходить не надо: посмотрели настоящий фильм.
Я уношу злополучный мешочек в каюту и вскрываю пломбу — ровно две тысячи в аккуратных пачках. Бумажки и мелочь: никелевая и медная. Для того чтобы доставить эту ничтожную сумму, вряд ли действительно нужны были все эти сверхпредосторожности.
Следующие дни проходят сравнительно тихо. Команда с утра до ужина занята подготовкой нового вооружения. На палубе стоит несколько бухт завезенного со складов троса, а на полубаке лежит целая груда блоков. Работы много, и работают все с увлечением. Вечерами по очереди ходят на увольнение в город.
Побродив по магазинам и иногда заглянув в кино, люди возвращаются обратно. Интересного мало. Здесь, как и в любом колониальном порту, смешение многих народов и неприкрытая бедность большей части населения. Обычная знакомая и уже порядочно надоевшая тяжелая картина.
Дэвидс заходит ежедневно и часто остается у нас обедать или ужинать. Команда, истосковавшаяся в длительных переходах по свежему рыбному столу, по выражению Быкова, «нажимает» на рыбу, и ежедневно машина шипчандлера подвозит к борту две-три тушки синевато-серебристых крупных тунцов. Дэвидс всегда с неизменным удовольствием ест жареную рыбу и однажды удивляет меня неожиданной просьбой. Он просит, чтобы я узнал, конечно, если это возможно и не секрет, рецепт приготовления жареных тунцов нашим поваром. Дэвидс очень любит рыбу, он почти всю свою жизнь живет в районах Тихого океана, но никогда еще не ел так вкусно приготовленного тунца. Если ему сообщат рецепт, он обязуется никому не выдавать его, кроме своей жены, для того чтобы иметь возможность ежедневно есть вкусное блюдо. С недоумением смотрю на него и соображаю, что вряд ли Быков имеет какой-нибудь особый рецепт. Ведь он просто матрос и поваром стал только в силу необходимости. Однако я все-таки приглашаю Быкова в кают-компанию и передаю ему просьбу Дэвидса. Быков долго и удивленно смотрит на меня, мнется и наконец говорит:
— Какой рецепт, Борис Дмитриевич? Просто чищу, мою, немного солю и жарю на сковороде. Какие вообще могут быть рецепты, для того чтобы изжарить кусок рыбы?
Добросовестно перевожу Дэвидсу «рецепт» «мистера Бикофф». Дэвидс тотчас записывает его в записную книжку, но видно, что он заметно разочарован.
— Что еще делает с рыбой мистер Бикофф? — пытается он выведать подробности. Перевожу. «Мистер Бикофф» переминается с ноги на ногу и смущенно говорит:
— Да, ей-богу, больше ничего, Борис Дмитриевич. Вот чудной народ. Разрешите мне на камбуз, а то сгорят у меня на сковородке все рецепты.
Я отпускаю его, сообщив Дэвидсу, что Быков больше ничего прибавить не может. Он прячет записную книжку в карман, очевидно решив, что «мистер Бикофф» рецепта выдать не хочет.
Вообще Дэвидс оказывается очень общительным и разговорчивым стариком. Когда-то он плавал капитаном. Теперь доживает свою жизнь здесь, вдвоем со своей женой. Два его сына погибли, один уже очень давно, во время кораблекрушения, второй — сражаясь с японцами на Соломоновых островах. Родных у него больше нет. Теперь, несмотря на свой преклонный возраст, он должен зарабатывать себе на хлеб, ведя трудную хлопотливую работу представителя агентства.
Однажды, поддавшись уговорам Дэвидса, берем такси с Павлом Емельяновичем и Александром Ивановичем и едем посмотреть достопримечательности острова Оаху. В первую очередь Дэвидс хочет показать нам пляж Вайкики.
Минуя жалкие предместья города, такие же бедные и убогие, как и предместья любого другого колониального города подобной величины. Разве только еще более убогими выглядят эти хижины на фоне богатейшей тропической природы. Город остается позади.
Мимо обширных плантаций, покрытых бесконечными рядами низких метелкообразных травянистых кустов ананаса, или зарослями сахарного тростника, вьется шоссе. Время ломки и сбора сахарного тростника еще не наступило, зато на ананасных плантациях между низкими оливково-зелеными кустами копошатся люди в широкополых шляпах и с мешками через плечо.
Разобрав листы, они ловко срезают находящийся в центре куста крупный, весом в три-четыре килограмма, похожий на сосновую шишку плод. Срезанные ананасы бережно укладывают в мешок.
Родина ананаса — Вест-Индия и Центральная Америка. На Гавайские острова он был завезен в 1901 году и быстро прижился на новом месте, и теперь их сбор здесь достигает девяти десятых всего мирового сбора ананасов. В основной своей массе ананасы идут для изготовления консервов.
По сторонам шоссе, перемежаясь с плантациями или апельсиновыми садами и виноградниками, кое-где разбросаны жалкие лачуги батраков или тонущие в зелени коттеджи.
Воздух свеж и напоен ароматом. Машина быстро скользит по гладкому шоссе, и мы молча, не отрываясь, смотрим на сменяющие друг друга картины. Но вот по сторонам среди зелени мелькают здания вилл, курзалов, ресторанов, отелей, сетчатые ограды теннисных площадок, и мы останавливаемся. Сразу делается тихо, перестает свистеть ветер в ушах и исчезает характерный шорох шин по шоссе. Но зато другой звук делается слышен совершенно отчетливо — шум прибоя. Он поглощает все звуки, и в нем тонут голоса людей.
Огромной подковой, огибая неглубоко вдающуюся в берег открытую бухту, тянется ослепительно белый пляж из мельчайшего кораллового песка. Его белизна резким контрастом выступает на фоне темной сочной зелени тропических зарослей. Кое-где сквозь эту зелень проглядывают яркие пятна строений. Весь пляж покрыт небольшими пестро раскрашенными кабинами для раздевания и множеством огромных, всех цветов радуги, зонтиков, защищающих от палящих лучей солнца лежащих на песке людей. Широкая полоса прибоя тянется вдоль всего пляжа, а дальше — безбрежное пространство океана, изрытого громадными, как будто отлитыми из цветного стекла, волнами мертвой зыби.
Далеко-далеко, до самого горизонта тянется океанская пустыня, и только неестественно белый парус одинокой яхты круто кренится среди этого сияющего пространства залитой лучами тропического солнца воды. Купающихся не очень много, немного и людей, отдыхающих на песке под прикрытием зонтиков.
Пляж Вайкики, как, впрочем, и все курорты Америки, а тем более такие фешенебельные, как гавайские, посещается только хорошо обеспеченными людьми: здесь отдыхает
