с боку на бок. Тонкий лед, успевший за ночь затянуть лужи, разламывался под колесами, и Ксюше, видевшей через боковое окошко, как разлетаются прозрачные куски, искрясь на свету, было жаль его – первого в эту осень, чистого и пока еще беззащитного. Вот он впереди, такой свежий, веселый, просто глазу мило, а дотронулся – и пропала красота.
Она вдруг подумала, что и ее сегодняшнее настроение похоже на этот изломанный лед. Утром впервые за многие недели ей было так легко и радостно, что хотелось смеяться, и на тебе – то сболтнула насчет этой бетонки, то завели разговор о Скорубе, будто и поговорить не о чем. А ведь и вправду не о чем. Люди они чужие, разные, судьбы у обоих невеселые, общих знакомых, кроме Левенкова, нет. К тому же она человек малообщительный…
И чем больше ей хотелось вернуть утреннее настроение, заговорить, нарушить это глупое молчание, тем путанее становились мысли и неуловимее нужные слова. В конце концов она рассердилась на себя: «Вот баба-дура, чего голову ломаю! Ну молчат два человека, каждый думает о своем – что тут необычного? Вот Артемка гоголем сидит – уж точно, «рулит» вместе с шофером, завтра будет хвастать перед хлопцами».
Но это ее не успокоило. Ксюша знала, что разговор о Скорубе тут ни при чем. Самой себе не соврешь. Сразу же после их знакомства Ксюша заметила, что Демид преследует ее дерзким, самоуверенным взглядом, но не придала этому значения – мало ли какие нахалы на нее заглядывались. Однако вскоре это постоянное, изо дня в день, внимание начало тревожить, потом пугать, выводя из равновесия. Последнее же время она просто избегала его, а доводилось встречаться – напускала на себя излишнюю строгость, которая со стороны могла показаться неприязнью. Такое обращение, конечно, заедало Демида, но он не отступался, обхаживая Ксюшу и так и эдак. Она же прикрывалась внешним равнодушием, а на самом деле была в растерянности и не знала, как поступить.
– Заяц! – выдохнул неожиданно Демид, заставив Ксюшу испуганно встрепенуться.
– Где? – всполошился Артемка.
– Вон, от железки чешет.
Он резко затормозил и выпрыгнул из машины, Артемка юркнул следом. И тут Ксюша увидела зайца. Серый, крупный, прижав к спине длинные уши, он саженными прыжками перемахивал шлях от железной дороги к лесу.
– Ату его! – крикнул Демид и, вложив пальцы в рот, оглушительно засвистел. – Держи косого! Держи, давай!..
Вторя ему, Артемка визжал и кричал что-то бессвязное, притопывая на месте.
В три маха заяц пересек шлях и скрылся в сосняке.
– Эх, душа из тебя вон! Хорро-ош! – Демид весело захохотал и повернул к машине – румяный весь, с блестящими глазами.
«Ну точно дите малое», – подумала Ксюша восхищенно и помимо воли рассмеялась. Напряжение как рукой сняло, и ей снова стало легко и беззаботно.
– Видела, мам? Видела? Вот это зайчище! – восторгался Артемка, усаживаясь на прежнее место.
– Видела, а как же.
– Жалко, стрельбы нет, а то б… А, дядька Демид?
– О чем разговор? Был бы наш!
– А то не? Перед самым носом же…
– Да с первого заряда! – вторил ему Демид вполне серьезно и лукаво поглядывал на Ксюшу.
– А как он шуганул, когда вы засвистели! Вот бы мне так мирово свистеть, – вздохнул он мечтательно. – Я бы всех пересвистел.
– Так это ж запросто.
– Да ну?
– Раз плюнуть. Погляди, делаешь пальцы колечком, закладываешь в рот вот так…
Он приложил пальцы к губам, и Ксюша, решив, что Демид сейчас в самом деле засвистит, ненатурально перепуганно замахала руками:
– Ой, оглушишь, Демид! Перепонки лопнут.
– Ладно, так и быть, в другой раз, – согласился он и принялся рассказывать о зайцах, как они ночью, попадая на свет машины, бегут в лучах фар, не сворачивая. Тогда их бей, как по мишени на стрельбище.
С Демидовыми рассказами, веселые, возбужденные, они и въехали в Метелицу.
10
Машины в Метелице появлялись нечасто. Каждое такое появление вызывало у сельчан любопытство: к кому, по какой причине? Заслышав гудение мотора, взрослые высовывались из окон, открывали калитки и пристально вглядывались в лица приезжих, детвора вприпрыжку, с криком преследовала машину по улице, собаки с остервенелым лаем кидались к колесам.
Став центром внимания целой деревни, Ксюша смущенно улыбалась и усиленно кивала головой – раскланивалась через стекло со знакомыми. А знакомыми были все от мала до велика. Артемка важно глядел перед собой, никого не замечая. Вернее, он всех замечал и все видел, но головы не поворачивал, держа ее необычно ровно, будто аршин проглотил. Еще бы – появился в родной Метелице не пехом со станции, а в кабине ЗИСа! Хлопцы, бегущие за машиной, видать, лопаются от зависти.
Встретил их Максимка. Он стоял у палисадника и улыбался.
– Тетка дома? – спросила у него Ксюша, выбравшись из кабины.
– Ага, дома, – усердно закивал Максимка. – Сичас она…
– Демид, развернись, заедеем во двор, чтоб не тягать на улицу.
Она открыла калитку и столкнулась с Просей.
– Приехали? Вот и слава богу, – заулыбалась Прося. – Максимка с утра на улице крутится – поджидает. А то кто ж его знает, может, машины не достала или еще что. Сичас ворота открою.
Машина во дворе не поместилась, передок торчал из ворот – тешил любопытных. Демид заглушил мотор. Прося уже приглашала всех в хату, к столу.
– День большой, – повторяла она, – успеется. Какая у вас там еда на скорую руку, а я приготовилась.
Ксюше есть не хотелось, Артемку она тоже покормила, а вот насчет Демида не была уверена – поел ли. Да и когда ему было готовить в своем бараке? К тому же и вправду торопиться некуда.
Еда в голодном сорок шестом была главной заботой в каждом доме, и Прося, по всему видно, гордилась своим угощением. Особых деликатесов в Метелице и до войны не знали, но простой крестьянский продукт здесь не переводился, даже в тридцать третьем и в оккупацию сельчане не испытывали всего того, что выпало на долю горожан. И сейчас упревшая в печи картошка, румяные оладьи, помазанные сметаной, внушительный кусок белого, в розовых прожилках сала, разные соленья были истинным благом, а для Проси – вдвойне, потому как выкручивалась она сама с двумя детьми, без мужа.
У Ксюши взыграл аппетит. Они закусывали, перебирая метелицкие и заводские новости, шутили, смеялись, беззаботно, как до войны. Даже обычно сдержанная Прося пробовала балагурить. Ей тоже требовалась разрядка от постоянных забот о детях, от тревог и тоски по Тимофею.
Демид утратил сдержанность и усиленно заигрывал с Ксюшей, выражая ей свое расположение.
