пиши об этом, – сказала она и, встав из-за стола, принялась натягивать на плечи Просину фуфайку.
– Ни в коем разе, что ты! Нам больно, а ему вдвойне.
– Пошли, а то Демид, верно, заждался.
Погрузились они быстро. Увесистые мешки с картошкой Демид носил играючи, весело, точно разминал застоявшиеся без дела мускулы, женщинам только и осталось управиться с такой мелочью, как морковка, лук да красные сладкие бураки. Квашеную капусту, соленые огурцы и моченые яблоки они собирались носить ведрами, но и тут Демид все переиначил, опустив обратно в погреб приготовленные заранее пустые бочки.
– Заполняйте на месте.
– Господи свет! – всплеснула руками Прося. – Надорваться вздумал.
– Не ершись, Демид, и вправду надорвешься, – поддакнула Ксюша. – Тут же пудов на восемь потянет.
Но это его только раззадорило.
– Не боись, граждане, – шутил он, умышленно коверкая слова. – Живы будем – не помрем!
И он действительно, на удивление женщинам и к восторгу подошедших с улицы Максимки и Артемки, выволок груженые бочки из погреба и поднял в кузов машины. Уж до чего был здоров дед Антип – первый силач в округе, – но даже он в свои лучшие годы не взялся бы за такое.
– Ну и мужик! Ну и хозяин! – шептала Прося, лукаво посмеиваясь. – Прямо завидки берут.
– Опять ты за свое! – ворчала Ксюша с напускным недовольством. – Отцепись.
* * *
В Сосновку они вернулись засветло. Засветло разгрузились и расставили все по местам. Ксюше надо было рассчитаться с Демидом, но она не знала, сколько дать за его труды и за машину. Спросить же не решилась, чтобы не поставить в неловкое положение и его, и себя. Хотя кто их знает, эту шоферню, может, для них называть цену в порядке вещей? В самом деле, почему это человек должен стыдиться получать за свой труд. А тут еще примешивались черт-те знает какие отношения с Демидом. В общем, спросить не отважилась.
Она отсчитала втрое больше среднего дневного заработка: одно дело производить бухгалтерский расчет по государственным тарифам и совсем иное – платить за шабашку в выходной, да еще за машину – и подошла к Демиду.
– Возьми вот… Спасибо, сама бы ни в жизнь не управилась.
Он покосился на деньги и, заталкивая под сиденье тряпку, которой только что вытер руки, прогудел глухо:
– Спрячь, Ксения Антиповна. Не надо.
– Ладно, ладно, бери. Как-никак весь выходной ухлопал на меня, – принялась было настаивать Ксюша.
– Не возьму я с тебя.
– Как это?
На минуту она растерялась, потом догадалась о причинах отказа, смутилась, сунула деньги в карман и, не находя места рукам, начала старательно поправлять на голове свой кашемировый платок.
– Не возьму, да и все. – Он заметил ее смущение и весело заулыбался: – А вот от ужина не отказался бы.
– От ужина? Ага, конечно… ну да, темнеет уже. Так это… ты загоняй машину в гараж, а я соберусь там… – И она заторопилась в дом.
Демид не торопился, видно, поставив машину, отправился в барак переодеться и дать Ксюше время приготовиться. Заявился уже по темному, умытый, причесанный, в свежей рубашке, когда стол был накрыт и на керогазе, потрескивая, дожаривалась картошка. Вкусный запах расплывался по всему дому, щекоча в носу и нагоняя аппетит. Артемка несколько раз подходил к сковородке поглядеть, скоро ли поджарится. К этому времени он успел очистить от золы поддувало грубки, принести из сарая березовых дров, распалить жаркий огонь – это было его постоянной обязанностью – и теперь слонялся без дела, путаясь у Ксюши под ногами и нервируя ее. Она и так завозилась, даже привести себя в порядок не успела.
– Картошечка? – спросил весело Демид. – Наипервейший продукт в Белоруссии, как я успел заметить. Так, Артемка?
С его приходом в кухне сразу стало тесно и оживленно.
– Без бульбы какая еда! – ответил Артемка солидно, как дед Антип когда-то. – Да если еще со шква-арками!..
– Да с огурчиком.
– Вкусно.
– Или, скажем, с капустой, – подзадоривал Демид, сохраняя серьезное выражение.
– Ага, особенно когда целые кочаны, с кочерыжками.
Засиделись они допоздна. Артемку Ксюша накормила и отправила спать, Демида же как гостя выпроводить не могла. Да и желания такого не было, наоборот, хотелось посидеть спокойно, послушать его красивые рассказы о могучей Волге, которая еще с детства, с первых песен, школьных учебников и книжек вошла в ее сознание чем-то близким, неотъемлемым, вместе с понятием родины. Ни Днепр, протекающий по Гомельщине, ни Сож, ни соседние Припять и Березина не вызывали у нее, у чистокровной белоруски, таких чувств и мыслей, как эта русская река, пролегшая через всю Россию где-то в тысяче верст от родной Метелицы. Реку эту Ксюша никогда не видела и наверняка не увидит, однако ощущала с ней крепкую родственную связь. Задумалась она над этим впервые только сейчас, слушая и разговаривая с волжанином. Неужто все услышанное и прочитанное в детстве, в юности так сильно? Или тут кроется что-то другое, недоступное для ее понимания?
Демид рассказывал, как ловил на Волге осетров – Ксюша слышала о такой рыбе, ее в Метелице называли царской, – как следует варить уху – это оказалось целой наукой, как однажды, поспорив, пытался переплыть на какой-то Голодный остров и выдохся. Рассказывал он и о Сталинграде – городе, о котором в Метелице узнали в начале сорок третьего, о котором с гордостью шептал дед Антип каждому прохожему, опасливо косясь по сторонам, – не дай бог услышит полицай.
Но всякие разговоры в любой белорусской хате, за каким бы то ни было застольем или просто в беседе, неизменно переключались на войну. Происходило это незаметно и естественно, как дыхание. Каждая хата слышала вопль непосильного горя, каждой семьи коснулась безутешная скорбь, тяжесть непоправимой беды. Этим жили, об этом думали, молча – в одиночестве, вслух – на людях.
Заговорили о пережитом и Ксюша с Демидом – размеренно, тихо, приглушив голоса, чтобы не разбудить Артемку. И этот полушепот, домашняя обстановка кухни, общая для двоих тема сблизили их, располагая к откровенности. Ксюша в основном знала о скитаниях Демида по лагерям, о его приезде в Сосновку без документов и о помощи Левенкова в их получении. Она знала о нем намного больше других, и это также их сближало. Может, потому она и разоткровенничалась.
До сих пор Ксюша избегала разговоров о Савелии, не хотела ни перед кем плакаться, делиться своим горем – таила в себе как нечто сокровенное и близкое только ей одной. Но сейчас, совершенно не заметив того, начала рассказывать о Савелии и о себе. Зачем, почему именно Демиду, чужому человеку, говорила
