него сопела Степанида Ивановна – как тут станешь любопытствовать?
Выручила его пришедшая с работы мать. Она заметила альбом на столе, поглядела с минуту и осуждающе покачала головой:
– Ну зачем вы ребенку…
– И она туда ж! – вскинулась Степанида Ивановна. – Народец – не соскучишься. Ты ведь образованная женщина, как не поймешь? Это жи-во-пись! Величайшие мастера Возрождения!..
– Ай, как хотите, – отмахнулась мать и ушла в кухню.
За ней подалась и Степанида Ивановна, оставив Артемку одного. Теперь можно было разглядывать что угодно, не опасаясь окрика. И все-таки даже наедине с собой было стыдновато. Нарисуют же – как в бане на полке. Вот бы Федьке Рябухе показать… Потеха!
Взрослые о чем-то разговаривали, и Артемка стал прислушиваться. Оно всегда интересно узнать, о чем взрослые говорят. Особенно когда они думают, что дети заняты уроками или еще чем и не слышат их. Как бы не так, ведь уроки пишут не ушами.
– …Да все хорошо как будто, – говорила мать.
– Дай-то бог, если так, – гудела по-мужски Степанида Ивановна. – И все же я прямо скажу тебе, Ксения Антиповна, не потворствуй. Кот он хороший, как я заметила. Хоть и земляк мне, а все равно кот.
– Какой еще кот?
– А такой, что мурлыкает, когда по шерстке гладят. Против шерсти пробовала? Царапнет, Ксения, строптив. Ты не серчай на старуху, полюбились вы мне с парнишкой, потому я…
– Ну спасибо на добром слове. Сама замечала, да как-то не придавала значения. Учту.
– Учти, учти. Много их на нас, на баб, командиров! Вот и мой… – Она осеклась и заговорила совсем другим тоном: – Кажется, к тебе Дашка направляется. В комнату я… Не хочу лишний раз… Неприятно.
Артемка догадывался, почему Степанида Ивановна не хочет встречаться с теткой Дарьей. Этой осенью начальник упек Скорубу на шесть месяцев «ни за что ни про что», как говорил про своего отчима Лешка, и «за пьянство и систематические прогулы», как пояснила мамка. Скоруба и вправду загуливал напропалую с теткой Дарьей. Артемка это знает в точности, потому как с Лешкой они в одном классе, и он частенько бывает в его доме. Впрочем, развалюху, сложенную из старых шпал и обшитых полуистлевшими досками, домом не назовешь. В Метелице сараи лучше. Ходили они в каких-то обносках, жили впроголодь, но весело и шумно. Временами запыленные шипки единственного окна дрожали от ругани, временами – от хохота.
Последние три дня Лешка в школу не ходил – ни с того ни с сего рассопливился, и Артемка относил ему домашние задания, так что тетка Дарья появилась как нельзя вовремя. Он записал на клочке бумаги номера задачек, упражнений и вышел в кухню.
– Чего ж ты дите с собой тягаешь? – вычитывала тетку Дарью мать. – Простудишь.
– А куда его? Лешка вон хворый.
Врала тетка, не такой уж больной Лешка, мог бы приглядеть, и Петька – уже не сосунок, умеет передвигаться своим ходом. Просто берет его с собой тетка Дарья, чтобы разжалобить сердобольных, Артемка это знает.
– Передайте Лешке. Уроки тут, – сунул он бумажку тетке Дарье.
– Ага, Артемка. Ага, передам. Вот спасибо, вот умница, – загундосила она нараспев. – Это же не хлопец у тебя, Ксения Антиповна, а чистое золото. Таки заботливы! Таки ласковы! С Лешкой моим они – ну прямо не разлей вода…
– Ты по делу ко мне? – прервала мать ее пустопорожнюю болтовню.
– Да как и сказать… Дело мое известное – как бы ноги не протянуть. Поверишь, Ксения Антиповна, в хате крошки не осталось. Бяда! Прямо бяда! Давай я тебе кину на карту судьбу, – и она вынула из кармана латаной-перелатаной фуфайки замусоленную колоду карт.
Тетка Дарья не просто побиралась как нищенка, она умела гадать и всякий раз предлагала «кинуть карту на судьбу».
– Спрячь, ты же знаешь, я не гадаю, – отмахнулась мать. – Картошка есть, сейчас насыплю.
– От добрая душа, спаси тебя Христос! Чем только и расплачусь? А то, поверишь, покати шаром… ни на лавке, ни под лавкой. Без Ивана хоть ложись и помирай. Прямо бяда!
Маленькая, щуплая, с завернутым в разноцветное тряпье Петькой, она слезливо гундосила о своих бедах и совсем не походила на ту веселую и крикливую тетку Дарью, какой ее видел Артемка, приходя к Лешке. Дома она и выглядела не такой жалкой и забитой, и гундосила меньше.
– Ты вот жалишься, Дашка, а пьешь. Лучше бы детям чего купила, – упрекнула ее мать, насыпая в торбу картошки.
– Дык жизнь проклятая! Через нее все, – повеселела тетка Дарья. – С горя, Ксения Антиповна, когда и пригублю. Иван мой мне так сказал: «Пей, Дашка, ежели тебе от этого легче». А и вправду легче. Ну, побегла я, Ксюшенька. Дай тебе бог! – И она быстро юркнула за дверь.
В кухне появилась Степанида Ивановна. Она постояла молча, подперев кулаками бока, почмыхала носом и проворчала:
– Бездельница!
– Оно-то так, – согласилась мать, – а жалко.
– Во-во, жалко. Истинно в русской натуре – жалеть бездельников и прощелыг. Они тебе дурачками прикидываются, и мы знаем, что никакие не дурачки, стыдимся за их притворство и им же потакаем. Хор-ро-шо! Не-ет, Ксения Антиповна, у нас с голоду не помрешь, была бы наглость.
– Но если человек уродился таким, что ж ему – пропадать?
– Куда там! – рассмеялась Степанида Ивановна. – Плодить себе подобных! Ну, будет, что-то я сегодня не в духе. Кипяточек есть? Я тут грузинского раздобыла – почаевничаем. Мой Онисим обещался припоздниться.
– Сейчас поставлю.
За окном опускался вечер. Бело-розовый от кирпичной пыли снег во дворе перестал искриться – лежал серым застиранным полотном. Включили свет – и на улице враз потемнело. Теперь уже не оставалось никакой надежды прокатиться на машине – дядьки Демида все не было.
Артемка долго еще разглядывал альбом, выслушивая пояснения Степаниды Ивановны, потом они пили чай вприкуску. От чая этого навару никакого, но от сахара, отливающего синевой и каменно-крепкого, попробуй откажись. Тут и не хочешь, а станешь водохлебом. И Артемка упорно одолевал третий стакан.
Дядька Демид появился неожиданно. Он шумно ввалился в дом, обдав всех морозной свежестью, – румяный, веселый.
– Чаевничаем? – загудел с порога. – Это верно: чифирек скрепляет кости, сахарок приносит вред.
Он имел в виду крепкий до горечи чай Степаниды Ивановны. Артемка однажды отхлебнул, так еле сдержался, чтобы не сплюнуть. И как она только употребляет такой? Да еще и посмеивается, дескать, вы не чай пьете, а водичку закрашенную.
Под мышкой у дядьки Демида был зажат объемистый сверток, и Артемкин взгляд так и тянулся к нему. Гостинец – это уж точно. Кто без гостинца приезжает из Гомеля?
